Выпуск № 3 (388) | 1971 - страница 23

Э. Мирзоян

Вместе с Арно Бабаджаняном, Александром Арутюняном, Адамом Худояном я занимался в юности в студии при Доме культуры Армении у Генриха Ильича Литинского.

Задолго до того мы слышали о его деятельности, в частности педагогической. Знали его как одного из крупных специалистов в области полифонии. Знали даже от московских друзей такую, почти легендарную, историю, которая произошла в 1939 году на Всесоюзной полифонической конференции. Докладчиком должен был быть маститый ученый, видный теоретик X. С. Кушнарев. В качестве такового он знакомился с тезисами всех выступлений. Прочтя материал, представленный одним из молодых специалистов, он уступил ему честь читать основной доклад на конференции. Этим специалистом был Литинский. Доклад его длился 6 часов и содержал принципиальные открытия в области полифонической науки, до сих пор многое определяющие в ней.

Когда я познакомился с Литинским, то почувствовал нечто общее между ним и двумя другими своими учителями — Вардкесом Григорьевичем Тальяном, которому, наверное, я обязан выбором профессии, и Константином Соломоновичем Сараджевым, большим музыкантом, знаменитым огромной эрудицией и широкими прогрессивными взглядами не только в Армении. Объединяли их прежде всего редкая заинтересованность в судьбе питомца, вера в способности ученика, в его перспективность. Последнее обстоятельство мне кажется весьма стимулирующим к работе, к занятиям, может быть, оно решающее в развитии молодого человека. Во всяком случае именно благодаря такому доверию со стороны учителей я почти всегда находился в состоянии творческой заряженности. И тогда преодолевались сомнения, появлялась убежденность в верности своего призвания. Моих учителей объединял также неизменный человеческий контакт с учениками. Это вызывало у нас чувство гордости, но это и ко многому обязывало, дисциплинировало.

Занятия с Генрихом Ильичем проходили регулярно, два раза в неделю. Он всегда был очень пунктуален. Хорошо помню случай, когда Литинский улетел в Якутск в связи с предстоящей премьерой, если не ошибаюсь, его балета. Примерно за неделю до очередного урока мы получили телеграмму: «Урок назначаю во вторник, четырнадцатого». Это означало не только, что занятие состоится, но и что к нему следует заранее подготовиться.

Как истинный педагог по призванию, Генрих Ильич прекрасно представляет, что необходимо данному студенту, и в соответствии с этим всякий раз определяет творческие задачи, художественные цели. Литинский удивительно умел и умеет направить ученика, помочь ему обогатить эстетико-смысловую идею соответствующим арсеналом средств. Причем средства эти отбираются разнообразным способом, часто путем художественных ассоциаций, примеров из широкого круга музыкальных произведений. Кстати, в те годы мы вообще много музицировали, проигрывая в классе самые разнообразные по стилю пьесы.

Затронув тему «учитель и ученик», не могу не привести и такой поразительный факт. Будучи деканом теоретико-композиторского факультета Московской консерватории, он, несмотря на огромную занятость, находил время проверять знания студентов и консультировать их перед государственным экзаменом по марксизму-ленинизму. Окончивший дважды в разное время с отличием Институт марксизма-ленинизма и награжденный собранием сочинений Ленина и Маркса, Литинский, видимо, считал, что и здесь может принести, и действительно приносил, своим питомцам реальную пользу.

Нашего педагога отличает тонкий и острый художественный вкус. Прослушав однажды отрывок из одного моего сочинения, он воскликнул: «Ну что это такое, «Маруся отравилась»!» Безусловно, было обидно, но от такой параллели как-то сразу все стало ясно, возникло даже чувство неприятия к только что проигранному. Генрих Ильич одинаково энергично реагировал и на то, что нравится, и на то, что не удовлетворяет. При взаимном доверии, которое нас связывало, это было самым верным способом добиться успеха. Педагогу, например, ничего не стоило, после того как он на предыдущем уроке горячо хвалил музыкальный материал, совершенно забраковать

его продолжение; по окончании игры наступала долгая пауза, потом он говорил: «Плохо!» Далее опять пауза, затем: «Очень плохо!» Наконец, с возмущением: «Даже хуже, чем очень плохо!»

В работе над крупным произведением Литинской в той или иной форме всегда ставил перед нами задачу отражения тем современности, мотивов высокого гражданского, патриотического звучания. Конечно, при воплощении их подразумевались требования художественной правды и точного адреса — композитор обязан знать слушателя, к которому обращается.

Занимаясь в классе Генриха Ильича, студент, только приступая к очередному опусу, должен был представлять себе концепцию в целом, общую композицию, форму. Но я не могу сказать, чтобы учитель не обращал пристального внимания и на детали — отдельные интонации, гармонию, ритмический оборот. Таким образом происходила шлифовка пьесы.

До сих пор я помню все указания Литинского, сделанные им по поводу моих сочинений, созданных в далекую уже пору под его руководством. И дороже всего мне, что по сей день при решении той или иной конкретной задачи — будь то ритмика, голосоведение, фактура, — сразу же всплывают в сознании его советы в этих областях творчества. То, к чему меня тогда приучали так постепенно, теперь делается в общем-то подсознательно.

Генрих Ильич систематически призывал учеников идти в ногу со временем, что выражалось, в частности, и в обновлении самих средств музыкальной речи. Разумеется, это не было самоцелью. Если в произведении технологические задачи выставлялись на первый план, наш педагог порицал это.

Прекрасно помню, как в классе Литинского обсуждали судьбы советской музыки, новые значительные произведения. И, пожалуй, «диагнозы», которые выносились на этих обсуждениях, чаще всего подтверждались временем. Так было и с творчеством композиторов, подвергавшихся тогда критике в печати и на собраниях.

Особый такт, чутье проявлял учитель по отношению к проблеме национальной определенности в искусстве. То, что музыка должна быть почвенной, что она должна питаться традициями, стало для нас с тех пор аксиомой.

Прошло более двадцати лет с тех времен, когда мы занимались с Генрихом Ильичем Литинским. Но, на мой взгляд, он совсем не изменился, и (пусть это не будет воспринято как юбилейный елей) столь же общителен и заинтересован в судьбах настоящих и бывших подопечных, столь же внимателен как к творческим делам, так и к семейным, бытовым. По-прежнему он — что лично мне очень дорого — не теряет чувства юмора, острой, непосредственной реакции, и это тут же вдохновляет собеседника на новую шутку. Как всегда, в Литинском поражает сочетание рационального использования времени, что позволяет ему множить свою творческую и исследовательскую продукцию, и полное отсутствие наукообразной сухости.

Пусть же еще долгие годы остается он молодым и еще не одно поколение учеников вспомнит этого воспитателя, музыканта, человека добрым словом!

В. Ходяшев

Не верится, что профессору, который тебя учил, — 70 лет, так полон он энергии и творческого горения...

Я знаю Г. И. Литинского с 1937 года, когда начал заниматься у него по сочинению в музыкальном училище при Московской консерватории. С тех пор прошло много времени: я окончил заочное отделение композиторского факультета Музыкально-педагогического института имени Гнесиных по классу того же педагога и давно преподаю сам. Но и по сей день моя творческая связь с профессором не прерывается. Я уверен, что то же самое могут сказать и другие его ученики (а их у него — множество). Почему? Да потому, что он прирожденный Учитель. Я не ошибся, написав это слово с большой буквы: Литинский — выдающийся педагог, воспитатель в подлинном смысле этого слова.

Он обладает талантом открыть, поддержать и развить в своем ученике его творческую индивидуальность. Именно поэтому ученики Литинского — Н. Жиганов и Ф. Яруллин, А. Арутюнян и А. Бабаджанян, Ю. Александров и А. Ленский, Г. Воробьев и В. Макаров — совершенно не похожи друг на друга. Но всех их объ-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Э. Мирзоян

В. Ходяшев

Содержание