Зарубежные музыканты — родине социализма

Йожеф Сигети

Дорогие воспоминания

Я начинаю страницы своих воспоминаний с письма, полученного мною в январе 1928 года. Его текст я привожу не только для того, чтобы обрисовать мое личное отношение к советской музыкальной жизни, но и с целью подчеркнуть взаимный характер наших творческих интересов в эти сложные для Советской страны годы.

Вот содержание этого письма (в оригинале оно на французском языке):

«Многоуважаемый маэстро,

Дирекция Ленинградской государственной консерватории имеет честь сделать Вам следующее предложение:

Со времени мировой войны консерватория лишилась одного из лучших своих педагогов — скрипача Леопольда Ауэра, уехавшего за границу. Влияние этого артиста на музыкальную жизнь России было исключительно велико. Ауэр-педагог создал новую, самостоятельную скрипичную школу, пользующуюся признанием во всем мире; артисты, вышедшие из этой школы, снискали огромный успех во всех странах. Концерты самого Ауэра в Ленинграде и других городах России стимулировали художественный уровень нашей музыкальной жизни и заметно расширили круг почитателей скрипичной игры. Личность и мастерство Ауэра оказали глубокое влияние на музыкантов, пожелавших продолжить свое образование под его руководством. Ныне Ленинградская консерватория преследует цель пригласить равноценного или же еще более значительного мастера, являющегося одновременно как педагогом, так и виртуозом, который поддержит наше стремление поднять музыкальный уровень в нашей обновленной революцией стране.

Поэтому, маэстро, мы обращаемся к Вам с призывом отдать нашей стране свой всемирно признанный талант и мастерство и оказать нам честь, взяв на себя руководство скрипичной аспирантурой в Ленинградской консерватории. Если Вы в принципе заинтересованы в нашем предложении, то мы были бы благодарны Вам за сообщение, на каких практических, материальных и академических условиях согласились бы Вы приехать в Ленинград.

Консерватория готова оказать Вам всяческое содействие в организация Ваших концертных выступлений в Ленинграде, Москве и других городах Советского Союза, что создаст для Вас более приемлемые условия пребывания в нашей стране с материальной стороны. Мы ожидаем от Вас сообщения о Ваших пожеланиях. Надеемся вскоре получить ответ и просим принять выражение нашего глубочайшего уважения.

Александр Глазунов
Заместитель директора профессор Оссовский
Секретарь А. Александров».

Мой интерес к России возник задолго до получения этого приятного документа. Дело в том, что моя поездка в Москву, состоявшаяся семь лет спустя после революции, не была первым соприкосновением с вашей страной; еще в декабре 1913 года я побывал в Петербурге между концертами в Риге и Гельсингфорсе; правда, в тот раз я в Петербурге не выступал. Я посетил Эрмитаж, наблюдал за оживленным движением на Невском проспекте, разглядывал дам в длинных котиковых манто; меня удивило обилие портретов Оскара Уайльда в витринах книжных магазинов. Вечером я был в концерте, где слушал Леопольда Ауэра, исполнявшего с оркестром под управлением Менгельберга Скрипичный концерт Бетховена. Знаменитый артист заметно страдал от волнения; он был мне знаком еще по Лондону, а его педагогические достижения стали к тому времени предметом всеобщего восхищения благодаря выступлениям его учеников Миши Эльмана, Яши Хейфеца, Ефрема Цимбалиста... По пути к эстраде старый артист бросил мне несколько фраз; я уловил только: «Почему не вы, Сигети?» — и шутливый намек на свой возраст...

Когда я снова приехал в 1924 году в вашу страну, гордо и самоотверженно залечивавшую раны, нанесенные предыдущими годами, я уже имел некоторое преимущество перед своими сверстниками, несмотря на свою юность и незрелость. Я уже мог убедиться в том, сколько стойкости требовало такое быстрое восстановление, какого самопожертвования, какого «идеализма» это стоило. Необыкновенное чувство владело мной, когда я сидел среди этих изголодавшихся по музыке людей, наслаждавшихся Большой сонатой Вебера в исполнении Артура Шнабеля, игрой совсем юного Натана Мильштейна и несколько более старшего Наума Блиндера. Меня восхищало и то, что круг достаточно далеких от музыки людей охотно вводил ее в общественные мероприятия, которые, казалось бы, ничего общего с музыкой не имеют; вспоминается мой «вставной номер» — исполнение Венявского... на съезде Советов в Большом театре...

Порой мне приходилось выступать по два раза в вечер по случаю различных мероприятий, причем мой пианист нередко ранил пальцы о клавиатуру инструментов, на клавишах которых не хватало косточек. За время этого первого и очень краткого посещения вашей страны меня больше всего поразил необычайный общий энтузиазм. Он передался и мне, что позволило вынести сложнейшую концертную нагрузку, посещать театр и балет, играть со Шнабелем сонаты Моцарта у него в гостиничном номере и дома у композитора Фейнберга, читать с Фейнбергом с листа современную музыку и т. д. И это — при девяти выступлениях за три недели, причем порой в течение одного лишь дня проводились две оркестровые и одна фортепианная репетиции. Такое неэкономное растрачивание энергии было вообще характерным в те годы.

Должен добавить: эта особенность характерна для советской музыкальной культуры и в наши дни, ибо как же в противном случае такие мастера, как Давид Ойстрах, Леонид Коган, Эмиль Гилельс, Мстислав Ростропович, могли бы сочетать свою успешную педагогическую работу с концертными выступлениями?

В моей памяти вечно живы образы самоотверженных русских педагогов А. Гольденвейзера, Л. Цейтлина, Г. Нейгауза, А. Ямпольского, П. Столярского.

Я немало горжусь тем, что мне удалось убедить в свое время Мирона Полякина вернуться в СССР и вновь заняться концертной и педагогической деятельностью. Перед тем я был свидетелем его тоскливой, бездеятельной жизни в Нью-Йорке.

В 20-х годах я бывал в СССР ежегодно, а порой и дважды в год. К этому времени я уже имел некоторое представление о новой России: в Женеве, где я первый год руководил аспирантурой, один русский пианист в некоторой степени информировал меня о событиях, происшедших на его родине; в паузах между сонатами Моцарта, которые мы с ним в то время разучивали, он пытался разъяснить мне разницу между большевиками и меньшевиками. Об исключительно оживленной музыкальной жизни в Советском Союзе рассказывал мне и Сергей Прокофьев в 1923 году, когда я играл ему его опус 19. Таким образом, я уже был подготовлен к впечатлениям первой поездки в 1924 году. (В своем рабочем кабинете Прокофьев повесил несколько московских и ленинградских афиш «Концертов современной музыки»!) Слишком много времени заняло бы подробное перечисление других этапов моих связей с советской музыкальной жизнью: премьеры опуса 19 Прокофьева в Ленинграде 10 октября 1925 года и в Москве — 13 октября, первого исполнения с Персимфансом Концерта Казеллы, посвященного мне, сонатных вечеров с Эгоном Петри и т. д.

И вот я воспользовался великой датой — 50-летием Революции, — для того чтобы указать на огромную дистанцию, разделяющую «тогда» и «теперь». Мне приходилось записываться в Советском Союзе на смехотворно устаревших аппаратах, выпущенных еще в 1908 году. Сравнивая нынешнюю советскую грамзапись, стоящую на уровне мировых образцов, с тогдашними пластинками «Музпреда», я должен констатировать, что за последние годы эта область музыкальной промышленности достигла триумфального расцвета.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Зарубежные музыканты — родине социализма

Йожеф Сигети

Дорогие воспоминания

Содержание