Выпуск № 1 (350) | 1968 - страница 12

мастерство. Много превосходных качеств и в Скрипичном концерте: богатство распевной мелодии в крайних частях, оригинальность формы, захватывающая драматическая экспрессия второй части и необычайная острота контрастов. Быть может, только в отличной второй части автор так увлекается буйным динамическим tutti, что как бы забывает о ведущей роли солиста-скрипача, который превращается здесь в рядового участника, — тут есть какой-то просчет с точки зрения экономии средств и жанровой направленности всего сочинения, задуманного как сольный концерт в сопровождении оркестра.

Я не был на исполнении Шестого струнного квартета С. Цинцадзе, но слушал это произведение минувшим летом в интерпретации грузинских музыкантов, и меня оно буквально восхитило своим зрелым мастерством, гибким, оригинальным использованием одночастной вариационной формы и совершенным претворением национального стиля.

Меньше порадовали меня другие сочинения национальных композиторов. Тут уже говорилось о Третьей симфонии Ю. Юзелюнаса. Она тоже показалась мне весьма тяжеловесной, растянутой, утомительной. Вдохновенный текст Межелайтиса словно вязнет, расплывается в грузной музыкальной ткани. Остаются в памяти лишь отдельные лирические моменты и динамически-обостренный эпизод «Руки». Очевидно, композитор писал на подлинные литовские стихи, русский же перевод текста кажется словно косноязычным, не очень крепко подогнанным к мелодическому рисунку. Отсюда непрерывное ощущение разрыва между музыкой и стихами.

Для меня ясно, что композитор вложил в этот замысел огромный творческий труд, ясно и то, что великолепные стихи Межелайтиса вполне заслуживают музыкального воплощения. Но результат, к сожалению, не вполне убеждает.

Из произведений молодых композиторов запомнилась поэма А. Петрова «Памяти жертв ленинградской блокады». Пьеса оригинальна в тембровом отношении, в ней умело использованы возможности современной оркестровки. Это скорее траурный монумент, звуковой обелиск, нежели развернутое, драматически развитое симфоническое полотно.

Второй фортепианный концерт Р. Щедрина — произведение не новое. В нем привлекает динамизм, живость, энергия perpetuum mobile, своеобразное использование рояля, хотя и, может быть, несколько одностороннее. Любопытны неожиданные образные контрасты, особенно в финале, где возникают отголоски джазовых звучаний. Много изобретательности в оркестровой технике, где применены очень смелые алеаторические эффекты.

Концерт слушается легко, его стремительность временами захватывает, но иногда возникает чувство сожаления, что исчезла та национальная свежесть, которая была присуща прежним пьесам Щедрина. Выиграв в динамизме и тембровой оригинальности, смело облачившись в «доспехи» современной техники, композитор как будто начинает кое-что терять в обаянии лиризма, в русской веселой самобытности. Я был бы очень рад, если бы это ощущение оказалось ошибочным.

Вообще, слушая Второй концерт Р. Щедрина, Четвертую симфонию Б. Парсаданяна и некоторые другие опусы, я подумал о том, что у нас в последнее время пытаются воскресить тот стиль, который в 20-е годы в Германии называли «Sachliche Musik» («вещная», деловая музыка) и который был в ту эпоху широко представлен партитурами Э. Кшенека, П. Хиндемита, К. Вайля и других. Это стиль «делового» интеллектуализма, жестких линеарных комбинаций, стремительных perpetuum mobile с элементами атональной анархии, умело построенных динамических конструкций, за которыми не всегда ощущаешь многообразие эмоций и душевное богатство.

Хочется вспомнить в связи с этим известный диалог Прокофьева с Горьким. Когда Прокофьев сказал о том, что в наше время — сообразно с новыми условиями жизни — нужно писать музыку прежде всего бодрую и энергичную, Горький добавил к этому: «Но также сердечную и нежную».

В заключение мне хочется снова посетовать на то, что в последнее время мы слышим мало новой советской музыки. Вернее, слышим во много раз меньше, чем фактически пишут композиторы. Меня беспокоит то, что большое количество произведений вообще не исполняется в нашей стране, а некоторые даже исполняются за рубежом раньше, чем в Москве. Тут, мне кажется, мы чего-то недодумываем. Если появляются спорные произведения, их все равно надо сыграть в определенном кругу, хотя бы здесь, в Союзе композиторов, и серьезно, профессионально обсудить. Надо, чтобы авторы таких спорных опусов не замыкались в узком кружке своих единомышленников, а развивались в живой атмосфере дискуссий, деловых споров и борьбы мнений. Тогда можно рассчитывать на их более нормальный идейно-творческий рост. А сейчас эти композиторы живут, по существу, вне критики, что явно не приносит им пользы. Я думаю, что среди них есть талантливые люди. И если они порой берут курс несколько «левее», чем нам хотелось бы, то, быть может, дружеское участие критики помогло бы им найти более правильный путь.

Хочется пожелать, чтобы у нас больше исполнялось новой музыки, чтобы мы больше спорили по всем — и большим, и частным — проблемам многообразной творческой практики и теории. Ведущую роль в этом призван сыграть Союз композиторов.

М. Сабинина

Прежде всего, по поводу этого «круглого стола», организованного журналом. Я думаю, дело это действительно очень нужное, потому что сузились, окостенели формы обмена мнениями и дискуссий в Союзе композиторов, и действительно получается так, что негде порою поговорить. На секциях всегда встречаются одни и те же люди, и это не интересно, поскольку все заранее знают, кто что скажет, кто что любит, а на пленуме слишком широкое сборище, все немного стесняются, нет необходимой непринужденности... И приятно, что здесь есть возможность в сравнительно тесном кругу встретиться музыковедам, композиторам и исполнителям. Это очень хорошо.

Израиль Владимирович Нестьев много критиковал методы организации Недели. Но ведь она как бы компенсировала несостоявшийся пленум, и слава богу, что филармония вовремя нашла выход, включив в свои концерты новые произведения советских композиторов. Это был вынужденный компромисс. И может быть, в том, что получилось, есть своя «сермяжная правда» и некое преимущество. Мы знаем, как трудно собрать аудиторию для наших пленумских концертов, а здесь были слушатели, была массовая, широкая публика. Интересно наблюдать ее реакцию, ее отношение к звучащему. Это всегда очень важно и поучительно.

Я не совсем согласна и с общей оценкой И. Нестьевым того урожая, который — плохо или хорошо, полно или неполно — показали концерты Недели. Мне, наоборот, думалось и думается, что давно мы не имели такого богатого урожая, не имели такой концентрации глубоких и высокопрофессиональных по мастерству произведений.

Может быть, Вы и правы, Израиль Владимирович, что в смысле широты охвата новых национальных культур, новых композиторских имен пленумы и филармонические концерты конца 40-х и начала 50-х годов могли бы, пожалуй, похвастаться перед сегодняшними. Но я сильно подозреваю, что если бы можно было методом ретроспекции вернуться к тем временам, мы бы поразились своей малой требовательности, недостатку у большинства произведений и индивидуального облика, и свежести, и даже профессионализма, которого требует искусство середины XX века.

Это не просто «фактор времени». Уже и тогда и до того были написаны такие произведения, как, например, кантата С. Прокофьева «К 20-летию Октября», которой мы сейчас законно гордимся и говорим, что это самое лучшее произведение к 50-летию. Так что «фактор времени» оказывается весьма относительным.

Вспомните наиболее яркие события Недели. Вспомните, например, симфонию Б. Чайковского и его же очень интересную Симфонию для камерного оркестра; два великолепнейших произведения Шостаковича — Второй скрипичный концерт и блоковский цикл (мне, в отличие от Д. Благого, хочется благоговейно молчать перед этой лирико-трагедийной жемчужиной). Давно в творчестве Шостаковича не открывалось таких неожиданных и ярких граней.

Или Шестой квартет С. Цинцадзе, который я не побоюсь назвать лучшим из произведений этого композитора и который сильно расширяет наше представление о его творческих возможностях. Если прежде самым интересным в искусстве Цинцадзе было лирико-жанровое направление, то здесь перед нами очень глубокие и значительные драматические, даже трагедийные образы, образы драматургически масштабные, выполненные с замечательным мастерством.

Очевидно, камерная музыка — это все-таки жанр, где Цинцадзе высказывается наиболее полно и свободно, потому что его Виолончельный концерт, который весной впервые исполнялся вместе с Шестым квартетом, гораздо слабее, рыхлее.

Концерт Б. Тищенко. Нельзя не учитывать, что произведение это юношеское, хотя автор его несколько переработал, и вряд ли Тищенко, при его нынешнем, несмотря на молодость, очень солидном уровне мастерства, выпустил бы что-то его не вполне устраивающее. И в самом деле, сочинение блестяще талантливое, покоряющее.

Все, что я перечислила, — это, так скавать, музыка первого класса, настоящего, большого первого класса.

Что общего у этих произведений? Какие точки соприкосновения можно найти между ними? Ведь они написаны совершенно разными средствами и о разном (кстати, я не упомянула еще о Второй симфонии и Втором фортепианном концерте Р. Щедрина, тоже талантливых и интересных, использующих самоновейшую технику). В них применены и средства новейшие, и средства традиционные или «традиционалистские», как сейчас любят говорить. В Шестом квартете С. Цинцадзе, например, никаких особенно острых и смелых выразительных средств нет, но от этого он не становится хуже. По-видимому,

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

М. Сабинина

Содержание