нуне празднования 50-летия Великой Октябрьской социалистической революции, — отметил К. Киркоров. — Пользуясь случаем, мне хочется выразить глубокую благодарность и признательность всем профессорам и педагогам Московской консерватории за заботу, внимание и те знания, которые я получил, за тепло и дружбу. Это тепло и дружбу советских людей мы ярко ощущали и сегодня на концерте. Спасибо!»

Горячими аплодисментами приветствовали москвичи яркое, своеобразное искусство болгарского народа.

В. Живов

Тулузский камерный

Почти зримо таял ледок равнодушия, ощущавшийся в начале первой встречи Тулузского камерного оркестра с московскими любителями музыки в Большом зале консерватории. Исполнение Концерта № 6 для секстета Рамо показалось излишне однотонным, лишенным подлинной увлеченности. Скучновато, нарочито «академично» прозвучала первая часть секстета, названная композитором «Курица». Лишенная жанровой красочности, она воспринималась скорее как показ ансамблевого мастерства (в чем нельзя отказать оркестру), нежели остроумная инструментальная шутка. Не удалось оркестру оттенить и характерное разнообразие интонаций в «L'enharmonigue».

«Лед тронулся» во время исполнения следующего произведения — концертной сонаты композитора Бленвиля для виолончели с оркестром. Солист Рене Маршандо свободно владеет инструментом. Его манере присущи непринужденность, изящество стиля без вычурности. Соната была сыграна с большим вкусом и чувством меры, которые и нашли отклик у слушателей.

Тулузский оркестр небольшой — семь скрипок, по одному пульту альтов и виолончелей, один контрабас. При таком составе — несомненная смелость включение в программу Серенады для струнного оркестра Чайковского ор. 48 — одного из труднейших произведений этого жанра. Оркестр, однако, отлично справился с поставленной задачей. Именно здесь наиболее очевидно сказалась великолепная сыгранность музыкантов. Я имею в виду не формальное понимание этого слова, а то единство ансамблевого дыхания, общность художественных намерений, которые позволяют говорить о подлинном мастерстве.

Ясная форма, отличная интонация (вообще типичная для «тулузцев»), отточенность штрихов позволили ярко, с хорошим вкусом сыграть три части Серенады. Менее удачным был Финал. Использованная здесь Чайковским русская плясовая «Под яблонькой» обусловила несколько внешне ориентальную передачу музыки ансамблем и, как мне думается, прежде всего дирижером Луи Орьякомбом. В интерпретации оркестра появилось то любование деталями, то кокетство народнопесенными интонациями, которое совершенно чуждо музыкальному мышлению великого русского композитора. Многочисленные цезуры, rubato лишили сочинение присущей ему естественности и цельности.

К удачам Тулузского оркестра несомненно надо отнести исполнение Концерта ля минор для двух скрипок и оркестра Вивальди. Если в трактовке произведений его современников Коррета и Куперена у оркестра подчас встречался рационализм, лишавший музыку присущей ей эмоциональности и живости, то в Концерте Вивальди слушатели были полностью вознаграждены. В этом заслуга и обоих солистов — скрипачей Жоржа Армана и Ореста Джордано. С блеском, уверенно и смело передав энергию музыкальной мысли, сыграл ансамбль оба Allegro. Кульминацией произведения стала медленная часть — Larghetto. С большой глубиной раскрыли артисты строгую скорбь горестного повествования, взволновав подлинным чувством и экспрессией исполнения.

Требования, предъявляемые оркестру его руководителем Луи Орьякомбом, свидетельствуют о его отличном вкусе и понимании специфики выразительных возможностей камерного оркестра. Превосходно обнажает дирижер полифоническую ткань произведений, позволяя почти осязаемо почувствовать драматургическую роль каждого голоса, каждого тембра. Это особенно выявилось при исполнении ансамблем Симфонии для струнного оркестра и трубы Онеггера.

Тулузский камерный оркестр — интересный и серьезный коллектив. В его творческом почерке не всегда ярко проявляется индивидуальность и непосредственная увлеченность трактовки. Но он запоминается отличной культурой исполнения, продуманностью художественных намерений, ансамблевой слаженностью.

Т. Гайдамович

Виртуоз Руджерио Риччи

С некоторых пор слово «виртуоз» стало взывать о помощи. Беда в том, что его значение, применительно к музыкантам, становится все более неясным: в одних случаях виртуозность — это синоним пустоты и бессодержательности, в других — чуть ли не творческий героизм (иногда приводится первоначальный смысл — «доблесть»). Такие контрастные трактовки встречаются довольно часто в печати. Даже такое употребительное выражение, как «виртуоз в лучшем смысле этого слова», как бы само собой предполагает существование какого-то другого, «не лучшего» смысла, возможно предосудительного. Так и вращается это раздвоенное «положительно-отрицательное» понятие «виртуоз» в сопровождении специальных пояснений.

В разговорной речи это понятие более нейтрально, оно не доходит до таких крайностей, как «доблесть» или «пустота и бессодержательность».

Артист, о котором говорят, что он виртуоз, чаще всего — хороший музыкант, свободно преодолевающий любые технические трудности своей профессии, и его мастерство в этой области, доведенное до известного совершенства, преобладает часто над другими моментами артистизма. В этом плане удобнее всего пользоваться словом «виртуоз» как каким-то средним понятием, сложившимся в музыкальном обиходе.

Не раз увлечение виртуозностью было строгими критиками пригвождено к позорному столбу как безыдейность в искусстве. Но, несмотря на это, виртуозность продолжала и продолжает увлекать массы слушателей и многих музыкантов-исполнителей.

Чем иным объяснить то удовольствие, какое испытывает слушатель от блеска пассажей?

Виртуозность — это умение, притом редкое. Это особый дар, помноженный на упорный труд. В определенном смысле увлечение виртуозностью — некое выражение вечно живой идеи подчинения стихии человеческой воле.

В спорте такая идея рождает соревнования и рекорды, по которым человек судит о своем физическом совершенстве. Эта же идея питает искусство, духовно совершенствующее человека.

Виртуозность — такая сторона мастерства, которая наглядно (в количественной и качественной форме) демонстрирует технические возможности артиста-интерпретатора. Это — одна из важнейших сторон исполнительства, хотя, выступая как самоцель, как только демонстрация ловкости рук и жонглирования разными видами техники, виртуозность напоминает полезную машину, стоящую для обозрения на выставке без применения ее в производстве. Но и это бывает необходимо.

Виртуозность-амплуа доказала свое право на существование. Это искусство, которое имеет своих выдающихся мастеров, достигших в этой, безусловно ограниченной, сфере творчества неограниченной свободы.

Одним из самых ярких современных музыкантов подобного плана является американский скрипач Руджиеро Риччи. Его интенсивная концертная деятельность, а также грампластинки, из которых особое распространение получили записи произведений Паганини, принесли ему мировую известность. Скрипач неоднократно и с неизменным успехом концертировал в Советском Союзе.

14 мая в Большом зале консерватории состоялся его сольный концерт. В программе были произведения Вивальди, Баха, Форе, Дебюсси, Хиндемита, Венявского и Паганини. Трудно сказать, каким замыслом руководствовался скрипач в выборе произведений и тем более их расстановке. Программа несколько эклектична. В ней, например, непосредственно соседствовали партита Баха ре минор и соната Форе. По-видимому, стилистическое единство программы для Риччи несущественно: Риччи — прежде всего скрипач. В его искусстве на первом плане увлеченность самим процессом игры на инструменте. Характерно, что бóльшая часть программы — произведения для скрипки соло (Бах, Хиндемит, Венявский, Паганини). Скрипач неотделим от своей скрипки. В его пальцах заключена целая энциклопедия инструментальной техники, в то же время он обладает красивым, мощным звуком.

Возможно, что Риччи пытается преодолеть рамки своего амплуа: преобладают в программе невиртуозные произведения. Очень возможно и то, что скрипач попросту следует установившейся «сонатной традиции». Однако вопрос не только в том, что он играет, но и как он играет.

Прелюдия Вивальди, ре-минорная партита Баха, соната Дебюсси — этот «золотой фонд» программы потонул в потоке виртуозных пассажей (произведения Венявского и Паганини).

Не будем подробно перебирать недостатки скрипача в той части программы, где он не выходит за рамки обычного, заурядного исполнения, и сосредоточимся на тех произведениях, в которых Риччи проявил себя выдающимся мастером. При этом было бы несправедливо признавать его творческую удачу только в виртуозной музыке. Соната Форе, с ее романтической пластичностью, была исполнена непринужденно, выразительно (в хорошем ансамбле с пианисткой Евгенией Сейдель). Скрипач, как бы высвободившийся из-под гнета подавлявшего его своей грандиозностью Баха, обрел артистическую свободу в более близкой ему музыкальной сфере.

Вторая сольная соната — Хиндемита (с темой Моцарта), состоящая из четырех классически стройных миниатюр, прозвучала интересно, в каких-то серебристых тонах. Здесь была и светлая пасторальность, и острая ритмика, и «пиццикатный гротеск». Несколько не соответствовало общему характеру сонаты слишком густое звучание моцартовской темы.

Но вот настала очередь виртуозно-романтических произведений, в которых американский скрипач предстал во всем блеске своего мастерства.

Произведения Венявского и Паганини (Вариации для скрипки соло) поистине вспыхнули

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Тулузский камерный

Виртуоз Руджерио Риччи

Содержание