Выпуск № 8 (345) | 1967 - страница 56

надежда, юношески восторженный порыв, но и временами словно слышится предчувствие трагической развязки. В рассказе Лоэнгрина, воскрешая прежнюю традицию, певец создает героический образ воина, вдохновляемого твердой, безграничной верой в свое высокое призвание. Мужественно, порывисто было исполнено поразившее широтой дыхания ариозо Вертера.

Заринь стремится — в стилистических рамках музыки XIX века — к разнообразию настроений и образов, обогащая репертуар за счет произведений более лирического характера, вплоть до песенки герцога из «Риголетто». Возможно, что певцу и удалось бы достигнуть здесь иной окраски звука, необходимой легкости, если бы песенка была исполнена не в самом конце второго отделения, открывшегося «Морем» Бородина, и непосредственно после таких драматических вещей, как арии Германа и Отелло.

Эти два произведения явились вершиной концерта. Труднейшее brindisi Германа из последнего акта, ныне совершенно исчезнувшее с концертной эстрады, прозвучало с настоящим оперным размахом, однако без всякой внешней игры «на публику»: в красивом piano и мощном forte заключены и бравада, и горечь, и сознание обреченности. Столь же ярко, но совсем в ином стиле, в типично итальянской манере была исполнена ария Отелло, насыщенная резкими контрастами, неожиданными взрывами чувств — от скорбного говора-речитатива до широкого разлива кантилены с превосходными верхними нотами.

Гармоничный ансамбль с певцом составил пианист Г. Браун, обладающий большой музыкальностью и прекрасной техникой, но никогда не демонстрирующий своих достижений в ущерб солисту. В их исполнении привлекает равновесие выразительных средств, которое так необходимо для камерных программ.

Этого чувства меры, стиля, вкуса очень не хватало молодой киевской певице Надежде Куделе. Поразил уже стакан, стоявший на рояле. Подобно охрипшему оратору, певица между номерами программы пила воду, а в ответ на аплодисменты усиленно посылала публике воздушные поцелуи. Программа же была не просто популярной, но и на редкость пестрой, не объединенной ни стилем, ни настроением, а лишь удобством исполнения: в первом отделении за Моцартом вперемешку шли Мендельсон, Рахманинов, Доницетти, Гречанинов, Беллини; второе отделение началось с Мейтуса, за которым вновь следовал Моцарт, а затем Аренский и Тома. Но особенно поразили произведения, прозвучавшие на «бис»: модное поветрие «старинного романса», от которого до сих пор была свободна хотя бы Ленинградская филармония, теперь захватило и эту академическую эстраду. И что самое грустное: «Бывало» Виельгорского, «Я тебя с годами не забыла» Булахова, исполненные в подчеркнуто «цыганской» манере, с придыханиями и всхлипываниями, имели наиболее шумный успех у публики, заставив забыть и о классике, и о советской музыке, робко пробившейся в программу.

Не отличаясь высоким вкусом, пение Кудели не порадовало и мастерством. Ее свежему, звонкому колоратурному сопрано недостает ровности, наполненности, звук подчас становится плоским, а неровная манера звукоизвлечения придает регистрам пестроту; особенно неприятны открытые, резкие верхи, не предусмотренные композитором трели, «подъезды» к высоким нотам с неожиданными акцентами или на снятом с дыхания, бескрасочном piano. Недостаток выразительной, протяженной кантилены одинаково губительно сказывается в произведениях самых различных стилей — и романсах Рахманинова, и «Весенней песне» Мендельсона, и ариозо Любки из «Молодой гвардии» Мейтуса. В таких случаях кажется, что певица больше озабочена ровностью мелодической линии, чем смыслом исполняемого. Пожалуй, больше удались Куделе подвижные колоратурные арии (из «Лючии» Доницетти, «Пуритан» Беллини), хотя нередко и в такого рода сочинениях ощущались технические погрешности, колоратуры были нечеткими, смазанными, интонационно нечистыми, а иногда просто тяжелыми, лишенными блеска (как в полонезе Филины из «Миньон» Тома).

Отсутствие чувства стиля особенно сказалось в исполнении моцартовских произведений: вариации Моцарта — Адана были лишены какого-либо намека на мысль и призваны только продемонстрировать технику (кстати, далеко не безупречную), а в конце концертнойг арии многократно повторяемое слово «Augenblick» для удобства исполнения превратилось в «Augenа», чтобы легче было взять высокую ноту на фермате.

По модной нынче традиции многие произведения Куделя исполняла на языке подлинника. Однако невнятная дикция (в том числе и в сочинениях: украинских авторов) и плохое произношение отнюдь не способствовали более тонкому раскрытию замысла композитора.

Тот же упрек можно сделать и гораздо более опытному ленинградскому певцу Николаю Охотникову: лучше на протяжении всего концерта слушать русские переводы, чем такой итальянский язык, как в арии Филиппа из «Дона Карлоса» Верди, где можно было разобрать только две фразы — первую и последнюю. (Это тем более странно, что на конкурсе Чайковского именно Охотников получил общее одобрение зарубежных членов жюри за хорошее итальянское произношение. Как же быстро теряется все приобретенное?!)

Охотников обладает большим и сильным басом, но его звучанию недостает гибкости, красоты кантилены, подчас оно тяжеловато, однообразно. Не всегда чиста интонация. Недостаток выразительности певец пытается восполнить обильной однообразной жестикуляцией.

Первое отделение концерта Охотников посвятил Глинке и Даргомыжскому. Из оперных произведений лучше всего прозвучала ария Сусанина, из романсов — «Старый капрал». От лауреата конкурса имени Глинки можно было ожидать большей тонкости в трактовке глинкинских романсов («Как сладко с тобою мне быть», «Не искушай», «Рыцарский романс»): внешне несложные, в простой куплетной форме, они требуют чуткости, музыкальности, разнообразия оттенков. В исполнении Охотникова нехватало красивого, певучего piano, ровности звуковедения, единой линии нарастания, которая дробилась неожиданными sforzando. Особенно неудачно прозвучала ария Мельника из

«Русалки», спетая сухим, жестким звуком.

Пожалуй, ближе всего Охотникову вещи характерные, арии и романсы-сцены как комического, так и трагического содержания. Об этом свидетельствовал не только «Старый капрал», но и многие произведения зарубежных композиторов, составившие второе отделение: «В путь», «Смерть и Девушка» Шуберта, «Два гренадера» Шумана, куплеты Мефистофеля, ария дона Базилио. Зато совсем не удались романсы созерцательного склада: возвышенная философская лирика «Оды Сафо» Брамса, широкий разлив «Элегии» Массне. В них особенно чувствовался недостаток кантилены, а «Элегию» портило злоупотребление фальцетом; к тому же здесь, как и в «Персидской песне» Рубинштейна, возникало ощущение, что певец дурно копирует Шаляпина.

Полупустой зал на концерте Охотникова можно было объяснить «запетостью» его репертуара. Но интересная и свежая программа Киры Изотовой тоже не собрала достаточного числа слушателей. Певица всегда выбирает малоизвестные произведения, активно пропагандирует новую музыку, в ее обширнейшем репертуаре множество песен народов мира.

Изотовой близка старинная музыка, исполнение ее приносит певице подлинную творческую радость. Наряду с Глюком, Генделем, Гайдном на афише апрельского концерта фигурировали имена полузабытых композиторов XVIII века: Бонончини, Кампра, Перголези. Изотова хорошо передает несколько тяжеловатую грацию, светлый, не замутненный рефлексией, неразрешимыми конфликтами и мучительными противоречиями мир этой музыки (особенно яркое впечатление оставила «Песенка мотылька» из оперы «Венецианские празднества» Кампра). Но подчас хотелось большего блеска, отточенности в колоратурах (арии из опер «Моряк-скиталец» Бонончини с солирующей скрипкой, «Александр» Генделя), большей мощи звучания в воплощении чувства радости (ария Ганны из оратории «Времена года» Гайдна).

При бесспорной музыкальности и тонкости исполнения палитра красок Изотовой несколько однотонна. Иногда ощущается недостаточная выровненность регистров, форсировка верхних нот (менуэт Ларисы из оперы «Триумф Клелии» Глюка).

Не менее близок певице мир современной музыки. Здесь Изотова добивается большего разнообразия красок: ей удается передать и изящество лирической миниатюры («Эгле» из цикла «Сельские боги» Респиги), и лукавый народный юмор в духе Бёрнса («Не стучите зря» С. Скотта), и подлинную трагедию («Грусть» А. Хинастеры). Особенно ярко воплотила она драматический речитатив Респиги «Если все эк он вернется».

Оригинальностью отмечено исполнение Изотовой (совместно с В. Малышевым) цикла Петрова «Простые песни» — в манере детского пения; голос ее звучит наивно, звонко и несколько бестемброво. Песни воспринимаются как живые сценки, пронизанные юмором, несмотря на происходящие в них грустные события (особенно запомнились «Служанка», «Почтальон»). Подлинной трагической кульминацией цикла стала песня «В подвале», поднимающаяся до социального обличения. Впечатление от «Простых песен» снижала совершенно различная манера исполнения Изотовой и Малышева — он обладает настоящим оперным голосом, и мощное, широкое звучание его баса никак не вяжется с типично камерным стилем, присущим Изотовой.

Аккомпанировавший ленинградским певцам Ю. Лазько показался концертмейстером недостаточно тонким, поэтичным — сопровождение было несколько грубоватым, прямолинейным.

Все же следует пожалеть, что выступления ленинградцев в Малом зале филармонии бывают не так часто. А ведь тот же Малышев мог бы выступить с сольным концертом. И наверное, пора...

А. Кенигсберг

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание