ром несколько пренебрежительно упоминается имя Мендельсона (тоже инерция, которую пора бы преодолеть!).

Встречаются, к сожалению, оплошности и другого рода. В указателе имен Иоганн Христиан Фридрих Гёльдерлин по непонятным мотивам назван только Иоганнесом, хотя в немецкой и мировой литературе, по немецкой же традиции, всегда фигурирует под именем Фридриха. Стефан Цвейг значится умершим в 1924 году, а в действительности он прожил на 18 лет дольше, покончив с собою в 1942. Удивляет появление Г. Пфицнера в амплуа представителя модернизма, в окружении Арнольда Шёнберга и Рихарда Штрауса (стр. 69). Фигуры эти по масштабу и значению совершенно несопоставимы, не говоря о том, что читатель может оказаться жертвой недоразумения. Ганс Пфицнер был не модернистом, а типичным эпигоном позднеромантической оперы (типа «Багдадского цирюльника» Петера Корнелиуса). В примечании к мемуарам Бауэр-Лехнер (где действительно встречаются местами недостаточно достоверные вещи) мы на стр. 558 читаем поправку: «Третий мотет является единственным пятиголосным в группе восьмиголосных мотетов И. С. Баха». Если у Бауэр-Лехнер речь действительно идет о ми-минорном мотете «Jesu meine Freude», восьмиголосием которого будто бы восторгался Малер (мы не уверены, что дело обстоит именно таким образом), то автор примечаний прав. Однако, корректируя мемуаристку, он сам допускает неточности. Во-первых, в «Jesu meine Freude», представляющем широко развернутую пятистрофную композицию, Бахом применен не только пятиголосный, но также четырех- и трехголосный склад. Во-вторых, среди шести мотетов, в отношении которых точно установлено авторство Баха, помимо «Jesu meine Freude» и четырех восьмиголосных, есть еще один четырехголосный «Lobet der Неrrn» в до мажоре. Вероятно читателю совершенно необязательно знать это по поводу Малера. Но досадно становится за очень хорошую книгу, когда видишь в ней уточнения, в свою очередь требующие уточнения. Скажем прямо, что этот перечень промахов мог бы быть продолжен.

В заключение несколько замечаний о литературном изложении и переводе. Повторяем: и то и другое сделано в сборнике очень хорошо, хотя изредка попадаются досадные вещи. Вот, кстати, некоторые из них:

На странице 26-й латинское alter ego переведено «второе я». Это неверно: alter — значит другой, и, следовательно, перевести нужно «другое я».

На стр. 358 «Der Pilger» переведено «странник», в то время, как это слово означает «паломник», и именно о своеобразном артистическом паломничестве Малера идет речь в известной книге Фёрстера.

На странице 335-й в переводе из Макса Штейницера читаем по поводу непонимания первых симфонических opus’oв Малера, что на них смотрели как на «странные безделки, украшающие письменный стол музыканта». Хотелось бы задать вопрос, как будто малый, но весьма назревший и которого у нас почему-то боязливо избегают: почему все-таки не «безделушки», как всегда писали наши классики, а «безделки»? Или еще: почему не «перелистывать», а «листать»? Почему не «как будто», а «вроде бы»? Почему не «стал серьезным», а «посерьезнел»? Почему не «контроль кого-нибудь или чего-нибудь», а «контроль за» или даже «контроль над»? Почему не хорошее русское слово «шитье», а уродливое «пошив»? Почему не «это не забывается», а «такое не забывается»? и т. д. и т. п. Не пора ли более критически вслушаться в это, право же, псевдодемократическое опрощение литературного русского языка, опрощение, которое приходит во все более резкое противоречие с культурным ростом нашего народа? Впрочем, упрек этот почти не относится к «Письмам и воспоминаниям»; они читаются не только с живым интересом, но приятно и легко. Лишь изредка на светлый горизонт набежит облачко заезженных, стандартных и неловких выражений: «неравномерность идейной нагрузки частей», «полная отдача своего я» и т. п. Но тут мы ловим себя на том, что оказались в опасной близости к соблазнительной области придирок...

Пятьдесят пять лет прошло с тех пор, как перестало биться сердце Густава Малера; на земле произошли события огромного исторического значения; мировая музыкальная культура вступила в новый, неизведанный фазис своего развития; возникли новые стилевые течения, формы музицирования и музыкального общения людей, народов, континентов. Родились новые темы, жанры, новые выразительные средства; было написано огромное множество новых, в том числе прекрасных, музыкальных произведений. А симфонии Малера и его песни по-прежнему звучат так необыкновенно современно и свежо! Они трогают и потрясают огромные аудитории, они взывают к разуму, чувству и нравственности миллионов. Как хорошо! «Взвихренный потоком великого времени», с огромным размахом, правдой и силой, в противоречиях и сомнениях, отразивших его надежды и его трагедии, — Малер звучит и поет в сердцах людей. Традиции симфонизма Малера живут и в советской музыке, испытавшей на себе воздействие его грандиозных концепций.

Вот почему большая и к тому же по-настоящему хорошая документальная книга о Малере — композиторе, дирижере, музыкальном деятеле, человеке встречена советским читателем с чувством большого удовлетворения.

*

Б. Лятохин

Если бы Бах, Моцарт и Лист вели дневники...

Несколько лет тому назад венгерское издательство «Корвина» начало выпускать серию своеобразных монографий о великих музыкантах прошлого в форме краткой летописи их жизни и деятельности.

_________

Д. Шуллер. Если бы Моцарт вел дневник... 1960, 127 стр.; Я. Ханкиш. Если бы Лист вел дневник... 1962, 188 стр.; Я. Хаммершлаг. Если бы Бах вел дневник... 1965, 142 стр. Изд-во «Корвина», Будапешт.

Небольшого формата, изящно изданные на нескольких языках (в том числе на русском), эти книжки приобрели большую популярность и за пределами Венгрии. До нас, советских читателей, дошли пока три такие монографии, посвященные Баху, Моцарту и Листу. Трудно переоценить их положительное значение. Рассчитанные на самый широкий круг читателей, они одновременно представляют большой интерес и для профессиональных музыкантов. К ним, в частности, адресованы многочисленные небольшие нотные цитаты, напоминающие о произведениях, которые были созданы их великим творцом в тот период, о котором идет речь в данной главе. Эти нотные цитаты очень оживляют повествование.

В краткой аннотации издательство сообщает: «Книги этой серии представляют собой биографии великих людей, написанные в форме как бы дневника. Они составлены на основе достоверных документов, материалов из газет и журналов того времени, а также писем и воспоминаний современников и, хотя и не являются подлинными дневниками, дают верную характеристику историческим личностям, которым посвящены».

В отношении первых двух из названных монографий так оно и есть. «Если бы Бах вел дневник...» принадлежит к наследию знатока творчества Баха, известного венгерского музыковеда Яноша Хаммершлага (1885–1954). Смерть помешала автору довести свою почти совсем законченную работу до издания. Ученик и друг Хаммершлага Ференц Бродски подготовил рукопись к печати и «развернул некоторые замечания» (как сказано в предисловии). Работу Хаммершлага смело можно назвать образцовой. Максимально опираясь на письма и различные документы, он сумел на 140 страничках дать такое описание жизни и творчества великого «Томаса-кантора», что перед читателем во весь рост встает образ Баха, вся суровая проза его многотрудной жизни. Особенно сильное впечатление производят приводимые в книге письма Баха и его прошения к различным «сильным мира сего». Спустя два с половиной столетия мы ощущаем трагическое величие жизненного подвига композитора.

Положительным образом следует расценить и книгу Дьёрдя Шуллера «Если бы Моцарт вел дневник...», несмотря на то, что, стремясь воссоздать лучезарный облик Моцарта, автор тщательно убирает все, что напоминало бы о невзгодах композитора, о его борьбе с чванливым и высокомерным хозяином Зальцбурга князем-архиепископом Иеронимом Колоредо, о том, как Моцарт отстаивал свое право быть независимым, о его душевной незащищенности против всяческих интриг, о вечных материальных затруднениях. Слишком уж безоблачной представляется жизнь композитора, хотя в то же время в книге нет ни одного недостоверного слова. И все же и эту книжку стоит в конце концов помянуть добрым словом: на каждой ее странице мы слышим живой, полный вдохновения и юмора голос автора «Дон Жуана» и «Свадьбы Фигаро».

Но когда закрываешь последнюю страницу книги Яноша Ханкиша «Если бы Лист вел дневник...», то, увы, руки опускаются. Как могло издательство «Корвина» в 1962, повоторяю, в 1962 году выпустить такую книгу, посвященную одному из величайших сынов венгерского народа, одному из величайших композиторов XIX века?

В предисловии от издательства говорится: «Автор в своей работе пользовался только достоверными документами и приложил немало усилий к тому, чтобы из огромного количества более или менее известного материала отобрать наиболее характерный для великого художника, для великого человека».

Какой же материал отобрал Янош Ханкиш? Что есть в этой книге и чего в ней нет?

Есть в фантастическом изобилии коронованные и титулованные особы, перед которыми Лист играл, которые «оказали ему честь» принять его и т. п. Перед читателем бесконечной вереницей мелькают императоры, короли, турецкий султан, гроссгерцоги, принцы, римский папа, кардиналы, архиепископы, принцессы, княгини, графини... При каждом упоминании о них со страниц книги так и веет плохо скрываемым подобострастием, голос автора словно тремолирует от почтительного восторга. Чтобы не быть голословным, приведу лишь несколько примеров:

1843 год... Это (чествование Листа в Варшаве. — Г. Ю.) вызвало нежелательный отклик в Петербурге. Когда он выступал там в апреле и мае, царь намеренно избегал присутствовать на его концертах. Однако царица и придворные дамы по-прежнему были к нему благосклонны (стр. 63).

1844 год. В Мадриде, где предстояло играть при дворе королевы Изабеллы, он ставит условие, чтобы его, как и при других дворах, представили ее величеству. Вопреки предписаниям испанского придворного этикета, королева приняла его перед концертом (стр. 66).

1858 год. 23 июня. Смерть вдовствующей герцогини Марии Павловны. Каролина Витгенштейн и Лист искренне опечалены кончиной великодушной покровительницы (стр. 95).

1861 год, 17 августа. Карл Александр дает Листу аудиенцию. Когда Лист уже прощался, герцог бросил ему следующую реплику: «Вы ни разу не дали мне ни плохого, ни хорошего совета» (стр. 107).

1863 год, 11 июля. В Монте Марио Лист был удостоен исключительной чести: в сопровождении кардиналов Мероде и Гогенлоэ его посетил папа Пий IX (стр. 114).

1864 год. В конце июля папа Пий IX пригласил Листа в Кастельгандольфо... Его игра доставила большое удовольствие папе, который становится все более благосклонен к маэстро (стр. 116).

1867 год, 6 июня. Франц Иосиф I дал Листу аудиенцию. Лист передает монарху реликвию, которую ему послал в подарок папа. Кайзер награждает его крестом Франца Иосифа (стр. 128).

1878 год, 19 июня. (Лист)... поздравляет герцога Карла Александра с 25-летним юбилеем его правления (стр. 157).

И так — до бесконечности. Хотелось бы знать, действительно ли издательство «Корвина» считает, что этот, с позволения сказать, «наиболее характерный материал» отражает образ «великого художника» и «великого человека»?

Хорошо известно, что Лист имел большой успех у прекрасного пола. Однако лишь три женщины сыграли заметную роль в его жизни. Это его первая юношеская любовь Каролина Сен-Крик, вынужденную разлуку с которой Лист переживал очень тяжело, затем, конечно, мать его троих детей Мария д’Агу и Каролина Витгенштейн. Если бы Лист вел дневник на 180 страницах небольшого формата, как предлагает нам вообразить Ханкиш, то вряд ли он упоминал бы в нем мимолетный эпизод с графиней Лапрунареде и уж во всяком случае не посвятил бы полторы страницы экзальтированной истеричке