Ох уж этот мемуарный жанр. Зовущий, располагающий, с одной стороны, к домыслам, преувеличениям и даже фантазиям, когда некому опровергнуть и уличить. С другой — как ни пытайся, даже будучи полностью погруженным в материал и уверенным, что пишешь о коллеге, товарище, мастере, — на выходе получаешь результат предсказуемый и (несмотря на любые старания) неизбежный. Тот, о ком пишешь, как-то всё при тебе, около тебя, в подтверждение твоих мыслей, представлений и пониманий. И думаю, исключений здесь немного, ну а если они есть, то это те самые, что правило подтверждают. На­де­юсь, домыслов и фантазий избежать удастся (хотя кто знает?), а вот со вторым... Ко всяким «я», «мне», «мое» читателю хорошо бы относиться снисходительно или же с долей мягкой иронии. И еще: боюсь, не выйдет о Ю. С. Кореве написать плавно и линейно, так как воспоминания и ощущения о нем возникают из разных лет. Однако бывает ли в памяти линейность и поступенность? «Скачки» — так называли послевоенных детей, кочевавших по вагонам и железнодорожным путям. Наверное, что-то подобное и есть наша память?

Впервые фамилию Корев я услышал в юности, от своей мамы ¹, периодически печатавшейся в «Советской музыке». Произносилась она очень весомо, можно сказать, со значением не только фигуры, личности, начальника, о`ргана и рупора, но и чего-то теплого, человеческого, понимающего и доброго. Позднее мама поведала о профессиональной и моральной поддержке, оказанной Юрием Семёновичем, благодаря которой она, молодой музыковед, поверила в свои силы и возможности.

А в нулевые вышло то, что можно назвать одним словом — «петрушка». Не сочти­те за бахвальство (хотя все одно не без него), думаю, члены коревской редколлегии (и В. В. За­дерацкий, который также в курсе этой истории) подтвердят сей факт. Раздался звонок от Корева, и в ходе беседы выяснилось, что ему бы хотелось увидеть автора этих строк на посту главреда «Музыкальной академии» и постепенно ввести меня в курс дела. Ох! Меня, всю жизнь бежавшего от любых ответственностей, должностей, статусностей — и не потому, что не хотел — просто ума хватало понять, что однозначно провалю, не осилю. Но вместо того чтобы честно во всем признаться, я начал тянуть волынку — на то да на се ссылаться, — пока Юрию Семёновичу это не надоело. Затаил ли он обиду? Поверьте, даже близко такого не случилось. Напротив, отношения будто бы даже улучшились, потеплели, стали более коллегиаль­ными и товарищескими. Что это: опыт чело­века старшего, лучше и глубже знающего и понимающего жизнь и все ее перипетии? Возможно. Но скорее, мудрость многолетнего руководителя, для которого это — эпизод журнальной истории, страница, которая уже перевернута и закрыта. 

Илл. 1. Юрий Корев, 1998 год
Fig. 1. Yury Korev, 1998
Источник: личный архив Ю. Корева

Та самая мудрость, которой мне не хватило, когда в 1990-е по инициативе Аллы Бретаницкой и Фараджа Караева один из номеров «Музыкальной академии» было решено посвятить проблемам азербайджанской музыки. Так как с Фараджем мы всегда близко дружили, то, естественно, ему хотелось, чтобы я опубликовал статью. Я откликнулся — написал текст — и стал ждать выхода издания, ни капельки не сомневаясь в успехе. По сей день помню слова Аллы Леонидовны: «Рауф, Юрий Семёнович сказал, что пусть его сочтут диктатором и тираном, но статью эту печатать он не будет!» И ведь я обиделся, подумал: «Какой же консерватор этот Корев, раз не принимает текстов, написанных нестандартно и вне академического формата». Дорогой Юрий Семёнович, какой же Вы умница, что не опубликовали тогда статью! Когда я спустя буквально пару лет захотел все-таки издать ее и перечитал заново... В общем, спасибо Вам, что все обошлось!

Дружил ли, общался ли активно, приятельствовал ли я с Коревым? Увы, не могу этого утверждать. Встречались ли мы с ним часто на концертах, вечерах, собраниях или коллегиях? Регулярно обменивались ли мнениями или разговаривали о чем-то творческом, научном, музыковедческом, философском? Пожалуй, такое бывало. Однако не так уж много и скорее спорадически. При этом была одна замечательность: по телефону, когда Корев уже ушел с поста главного редактора и зрение его совсем подводило, мы беседовали так, словно только вчера долго разговаривали и теперь вернулись к чему-то прерванному. Я от многих слышал об этой коревской чуткости, внимании, уважении к собеседнику, пусть даже и не самому близкому, как и о том, что эти беседы с Юрием Семёновичем порой становились не менее интересными и глубокими, чем чтение умных текстов и рецензий. Было ли так со мной? Конечно... И сегодня могу лишь пожалеть, что звонил нечасто, что в суете якобы забот-хлопот просто не успевал к телефонному голосу Юрия Семёновича.

Говорят, времена не выбирают. Это точно. Начинались 1990-е. Для меня вовсе не «лихие», а переломные, переходные и, значит, крайне сложные, противоречивые, суетные, ломано-арпеджированные, полиритмичные, политональные и полиметричные. Когда вдруг выяснилось, что можно жить, полагаясь более на самого себя, а не на систему и государство. Обнажился в те годы и некий парадокс нашего существования, где Я как сущность, мысль и бытие отныне стало независимо и свободно, но каждый должен своими действиями и поступками обозначить пределы Я-свободы, понять границы некой необходимости и невозможности чего-то иного, неприемлемого. Тут бы с самим собой разобраться и совладать — а на тебе толстый, авторитетный журнал, судьбы не только людей, издающих его, но и большого сообщества музыкантов (и любителей музыки), для которых он был такой же составляющей ежедневности, творчества и значительного информационного просвещения, как концертная и музыкально-­театральная жизнь страны.

Уверен, за одно лишь то, что Кореву в условиях запредельно трудных и суровых — когда каждый день просыпаешься, уж простите за фривольность, как старик Хоттабыч без бороды — удалось сохранить журнал, оставить его островком гуманных мыслей, неким пристанищем интеллигентности и интеллектуализма, сегодня многое в Юрии Семёновиче, порой двойственное и неоднозначное, можно понять и принять.

Двойственное и неоднозначное... Что ж, с высоты прожитых лет можно легко и, главное, смело убрать исторический контекст, вырвать личность из ее исторического времени, начисто исключить исторические риски, опасности и детерминизмы, определяю­щие любые тоталитарности. И с «вершин» нынешней ситуации вполне можно, ничего и никого не опасаясь, и Корева причислить к массе тех, кто одно лишь только идеологическое, официозное продвигал и утверждал. Было такое? Да, безусловно. Однако существовало и нечто иное. Оно перевешивало и перетягивало в разы это одновекторное и однонаправленное, без чего в те ригористические времена не было шанса выжить ни у одного крупного издания. Ведь во многом благодаря коревскому журналу большинство советских музыкантов и меломанов-­любителей получало информацию о разных течениях, направлениях и проблемах совре­мен­ной музыки; об исполнителях и компо­зи­торах, чьи имена не особо официозом приветствовались и признавались; об опусах и сочинениях, явно не вписывавшихся и даже чуждых реалиям и постулатам соцреализма; о фестивалях и концертах, о которых знали лишь кулуарно и по слухам; об оперных, балетных, театрально-музыкальных премьерах, опережающих время своими толкованиями и решениями и весьма далеких от привычно-советской музыки и режиссуры. Причем порой, даже в критических текстах, казалось, в пух и прах разносящих автора или опус, считывалось и всплывало вторым планом то подлинное и значимое, ради чего вся эта критика и затевалась. Куда же без эзопова языка в те годины?

Ну и отдельной строкой — колоссальное внимание журнала к музы́кам любой советской республики и региона... Впрочем, о том, наверное, напишут многие и многие...

Есть такая очень циничная точка зрения: всякий журнал, как автобус, — через минуту придет другой. И есть в том своя сермяга. Но можно и по-другому: до`рог и важен не тот, кто придет и кого встретишь, а тот, кого нельзя забыть. Думаю (уверен!), это про Юрия Семёновича Корева; думаю (уверен!), это про коревский журнал и коревскую эпоху в журнале.