Выпуск № 10 (479) | 1978 - страница 38

Гармоничной, классически законченной, совершенной и по идее, и по композиционному воплощению. И конечно, — • в контексте всего творчества великого драматурга-симфониста наших дней. Вот почему, например, естественно возникла в четвертой части Largo ассоциация: солирующий фагот напомнил о своем трагическом двойнике из Седьмой симфонии. А скажем, трактовка первой части несомненно родственна светлановскому же толкованию образного содержания первой части Пятнадцатой симфонии (что еще раз подтверждает справедливость уже высказанной ранее мысли о родстве этих двух партитур) 5 . Выстраивая композицию симфонии, Светланов уравновешивает два основных ее драматургических пласта — лирико-философский и жанрово-характеристичный. Он не стремится сосредоточить внимание слушателей на каком-то одном тезисе. Для него одинаково важно высветить разные стороны юмора Шостаковича и вместе с композитором углубиться в размышления, воспоминания. И здесь дирижер особенно чуток к личному тону композитора, его властно увлекающей мысли. С большой энергией, динамическим размахом, ритмически хлестко, театрально-броско трактует Светла

‘ Ю Корее О Пятнадцатой симфонии Д. Шостаковича. «Советская музыка», 1972, JVb 9, с. 18.

Может быть, благодаря образно-художественному тону, заданному дирижером, в солирующей партии, которую исполнил автор, ошеломлял не только и не столько динамический натиск «стальных пальцев» Р. Щедрина; слух невольно притягивала созерцательность лирических отступлений со множеством тонких подробностей и нюансов... Яркая глава в дирижерской летописи Светланова — музыка Д. Шостаковича, с ее напряженно ищущей мыслью, масштабностью концепций, глубиной философских обобщений, острой публицистичностью — яростным обличением зла и насилия, трагедийным пафосом и гуманистичностью, с ее «погружениями во внутренний мир человека, воспеваниями красоты жизни и природы» (Л. Мазель). Как известно, в отношении оценки содержания Девятой симфонии Шостаковича и до сих пор существуют разные мнения. Естественны здесь и исполнительские разночтения 4 . Какой же слышит, читает симфонию Светланов?

* И конечно, интерпретации выдающихся мастеров всегда ожидаются с особым интересом, ибо сулят неожиданные открытия. Мы акцентируем внимание на этом не случайно, так как московская публика впервые познакомилась со светлановской трактовкой Девятой симфонии Шостаковича, и здесь слушатели были полностью вознаграждены за столь «долгие ожидания» (если учесть, что Светланов выступает как дирижер вот уже более двадца : ти пяти лет).

hod первое скерцо (первая часть, Allegro). Дирижер четко гранит не только каждый образ, но буквально каждую интонацию, каждый тембр. Во взгляде его на эту необычайно красочную, бурлящую радостным гомоном ярмарочную сцену есть несомненные оттенки озорства и добродушного юмора. Колюче, остро, стремительно, словно пружина, разворачивается второе скерцо (третья часть, Presto). Музыка среднего раздела рождает точную ассоциацию — в дерзком вызывающем ритме тарантеллы вступает пронзительный тембр солирующей трубы — в этом гротесковом эпизоде мы слышим непримиримый, обличающий зло голос художника. Жанрово-эпические штрихи подчеркнуты в третьем скерцо (финал, Allegretto), которое Светланов на непрерывном динамическом crescendo доводит до искрометного, блестящего завершения. Дирижер увлечен театрально-выпуклыми образами симфонии, ярким тематизмом, эффектной их подачей и развитием, увлечен зрелищностью действия, стремительным движением, причудливой сменой героев, «масок» и «декораций». По-русски задушевно, естественно и просто звучит основная романсовая мелодия Moderato (замечательное solo кларнета). Как призрачное, фантастическое шествие воспринимается вторая — побочная тема у струнных. Большое впечатление оставляет лирико-дра

ГЙЛЕЛЬС СЕГОДНЯ

Громы в руках Юпитера, и что ж: ом спокоен: часто ли слышно, что он загремит? ... А посади на место Юпитера какого-нибудь литератора или деревенскую бабу — грому-то, грому-то что будет! (Достоевский. «Подросток»)

Присутствовавшие в мае 1933 года на I Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей никогда не забудут ошеломляющего впечатления, произведенного неожиданным появленем никому дотоле неизвестного шестнадцатилетнего юноши из Одессы. Особенно обратило на себя внимание блестящее исполнение «Женитьбы Фигаро» Моцарта — Листа. Труднейшая фантазия была сыграна так уверенно, так виртуозно, так «заразительно» по ритму и динамике, что слушатели, что называется, потеряли голову от изумления и восхищения. Слушатели — но не артист; и в этом сразу сказалась характерная черта гилельсовской индивидуальности. «К концу исполнения, — писал тогда автор этих строк, — в зале оставался только один человек, владевший собой: это был сам исполнитель». Естественно, что назавтра, после этого сенсационного выступления Г илельс, как говорится, проснулся знаменитостью. Всем было ясно, что на пианистическом небосклоне взошла новая яркая звезда, звезда первой величины. Сияла эта звезда прежде всего и больше всего чисто виртуозным блеском; так, по крайней мере, казалось большинству слушателей. Более чуткие

79 .

магическое Largo, где интонационно выразительные, свободного дыхания реплики фагота контрастируют сдержанно-волевым, аскетически мрачным унисонам тромбонов и тубы. Как видно, Светланов равно увлечен игрой всех тембров и красок этой уникальной в своем роде партитуры. Но вместе с тем точным «режиссерским» жестом выхватывает он из общего оркестрового ансамбля тот или иной персонаж — солиста, давая каждому высказаться, проявить свой исполнительский талант. Хотелось бы особенно выделить запомнившиеся soli В. Соколова — кларнет, В. Попова — фагот, Ю. Кривошеева — труба. Пожалуй, на этом можне было бы завершить данные заметки. Но на «бис» Светланов исполнил фокстрот «Таити-трот» из балета «Золотой век» Д. Шостаковича. И это был в полном смысле слова сюрприз. Сколько остроумия, непередаваемого очарования и прелести оказалось в этой пьесе, с каким нескрываемым удовольствием дирижировал Светланов! Простенькая танцевальная мелодия, популярная в 20-е годы, блестяще оркестрованная и мастерски развитая композитором в серии вариаций, в полном смысле слова завоевала серьезную аудиторию Большого зала консерватории... А. Григорьева

прозревали в юном виртуозе и другое: им запомнились не только октавы и терции листовской парафразы, но и благородно впечатляющая выразительность h-moll’ ной Прелюдии Баха — Зилоти. Лавры московского конкурса были вскоре подтверждены успехами в Вене и Брюсселе. Имя Гилельса приобрело всесветное признание. Это случилось не голыш потому, что его дар был неподдельным, чистопородным, но еще больше потому, что он, в отличие от некоторых других лауреатов, оказался способен к развитию, вернее — потому, что пианист проявил замечательное умение не довольствоваться ничем достигнутым, огромную волю, упорство, трудолюбие в непрестанном совершенствовании своего искусства. «Талант, — говорит Мартннсен, — это умение работать над своим талантом». Гилельс в высочайшей степени обладает таким талантом. Оставаясь все время самим собой, не утрачивая ни пяди своей индивидуальности, он в то же время из месяца в месяц, из года в год расширял ее, углублял, пока не... Да нет, никакого «пока не», ибо этот процесс продолжается, как можно судить, и по сию пору и, видимо, будет продолжаться всю творческую жизнь артиста. Каков же он, Г илельс, сегодня — отнюдь еще не в итоге пути, но хотя бы в результате пройденных доселе этапов? Качества, принесшие ему успех в молодости, налицо в его игре и сейчас. Годы не властны ни над его сверкающей техникой, ни над его стихийно мощным темпераментом. Гилельс — все тот же первоклассный виртуоз, с той же «львиной» хваткой; техническое мастерство его стало даже еще совершеннее, точнее, знание воз

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание