ся с нею самыми значительными своими мыслями, самыми сокровенными переживаниями.

Любовь Ивановна не упускала ни одной возможности выступить в концертах или на домашних вечерах. Во время полугодового путешествия из Петербурга на Кавказ через Вену, Триест, Константинополь она почти всюду концертировала, настойчиво пропагандируя русскую музыку, в особенности — как всегда — сочинения Даргомыжского. 20 марта 1865 года она писала Александру Сергеевичу из Закаталы: «Я пела Вас и при дворе тифлисском, в 4-х концертах, во множестве частных домов» ²⁷. И далее она перечисляет названия романсов Даргомыжского, исполнявшихся ею.

На Кавказе Кармалина продолжила дело, начатое ею на Волыни, собирая и записывая народные напевы, с большой пытливостью вслушиваясь в своеобразные мелодии различных народностей. 18 июня 1866 года она писала Даргомыжскому из Гуниба: «Кстати о Дагестане. Что за дивные мотивы. Их я собрала уже до двадцати пяти. Подобного Вы ничего не слыхали». А через несколько месяцев, в письме от 5 ноября, она развивает эту же тему: «Я собираю дагестанские мотивы и мелодии. Генерал Услар (лингвист), издавший знаменитые грамматики чеченского, аварского и пр. языков, хочет издать сборник песен; кроме меня некому записать мелодий». И позднее Любовь Ивановна не оставляла это полюбившееся ей занятие.

Летом 1867 года Кармалина, — по-видимому, впервые после своего устройства на Кавказе — приезжала по семейным делам в Петербург ²⁸. Это было последнее ее посещение столицы при жизни Даргомыжского. Свидание вышло кратким и грустным. Композитор был уже тяжело болен. В письме, посланном им Любови Ивановне 21 июня 1867 года (очевидно, по городской почте), сказано: «Меня вы найдете страждущего в Петербурге, в том же доме Есакова, только в нижнем этаже. Очень буду рад повидать вас» ²⁹. Возвращаясь на Кавказ, Кармалина навсегда прощалась со своим учителем и другом: через полтора года его не стало...

Прошло еще шесть лет, и в 1873 году Кармалина снова в Петербурге. Здесь она застала новую для себя музыкальную обстановку: появилась группа талантливых молодых композиторов, которых она лично (за исключением Балакирева) не знала. С Балакиревым же Любовь Ивановна была знакома еще с 1856 года. Больше того: их связывала, как свидетельствуют сохранившиеся письма, тесная дружба. Кармалина пела па юге много его романсов, проявляла горячую заботу о служебном устройстве Балакирева. Теплые отношения связывали композитора и с ее супругом (как известно, Н. Н. Кармалину посвящена «Грузинская песня»), Естественно предположить, что через Балакирева Любовь Ивановна познакомилась со всеми членами «Могучей кучки». Несмотря на сравнительную краткость пребывания в столице, она подружилась с Мусоргским и Бородиным, оценившими не только ее музыкальный талант, активный интерес к народному творчеству, знание русского и кавказского фольклора, но и незаурядный интеллект, способность разобраться в художественных вопросах, в задачах, стоящих перед композиторами. Уже в первом письме Мусоргского, которое он написал Кармалиной после ее отъезда, чувствуется то высокое уважение, которое она пробудила в Модесте Петровиче: «Горячо благодарю Вас, Любовь Ивановна, — пишет Мусоргский, — за художественные беседы — они мне памятны. Еще одна хорошая художественная личность прибавилась к немногочисленному, но богатому альбому моих симпатий» ³⁰. Хорошо известны и часто цитируются в различных трудах письма к Кармалиной и Бородина от 15 апреля 1875 года и от 1 июня 1876 года. В них композитор обстоятельно рассказывает об условиях своей творческой работы и, пожалуй, единственный раз излагает свое оперно-эстетическое кредо. Автор «Игоря» счел именно Кармалину достойной собеседницей на столь важную для него тему.

С «кучкистами» Кармалину сближал и интерес к народному творчеству. По просьбе Мусоргского она прислала ему с Кавказа записи старинных русских напевов (в частности, из собранных ею еще на Волыни), необходимых ему для характеристики раскольников в «Хованщине». С Балакиревым же Любовь Ивановна даже искала сотрудничества в обработке собранных ею мелодий. Так, 7 февраля 1867 года она писала Милию Алексеевичу из Гуниба: «Мое письмо имеет целью обратиться к Вам за советом. Полтора года с лишком живя в самой средине Дагестана, я не могла оставить без внимания лезгинской народной песни; в настоящую минуту у меня записано более 50 песен. Оригинальность мелодии, дикость, самое содержание, — все это меня поразило. И, наконец, слыша постоянно эти напевы, я набила ухо этой музыкой! Не шутка прожить более трех лет на рубеже Азии! Песни записаны с фотографической верностью в отношении моего слуха и памяти. Слова записаны по-лезгински (метода Услара), есть перевод, но не подстрочный, каждой песни. Этим делом я занимаюсь более года. Записывала я вот как: я вызывала из разных обществ — нагорных и плоскостных, — лучших певцов. Пели они всегда без аккомпанемента (татары же поют с аккомпанементом]). По мере [того], как пелась песня, я записывала; потом пела ее по записанному и, если было верно и лезгинские певцы не находили ошибок, я принималась за другую.

Писать ли к ним аккомпанемент? Хотя я и наслушалась их музыки — и инструментальной, и духовой, и струнной, — но едва ли слажу так, как бы мне самой хотелось. <...> Не возьмете ли Вы на себя труд быть моим руководителем в этом деле? Пе-

_________

²⁷ Здесь и ниже цитируются письма Л. И. Кармалиной к А. С. Даргомыжскому по не увидевшей света публикации Г. Н. Тимофеева: «Даргомыжский и его друзья», переданной мне М. В. Яновой.

²⁸ Кармалина писала Балакиреву из Гуниба 7 февраля 1867 года: «в июне, июле, августе и 1/2 сентября я думаю быть в Петербурге и в Москве» (РО ГПБ, ф. М. А. Балакирева, № 41).

²⁹ «А. С. Даргомыжский. Автобиография, письма, воспоминания современников». Пг., 1921, с. 120.

³⁰ «М. П. Мусоргский. Письма и документы». М. — Л., 1932, с 287.

чатать один голос не стоит, а с дурным аккомпанементом и вовсе не стоит. А я непременно хочу их напечатать. Они настолько интересны, во-первых, а во-вторых, — моя скромность пощажена: ведь это не мое лично, а чужое. Вместе с тем, как я уже сказала, я не хочу их портить. Лучше будет, если я их спою, а Вы проверите. Может быть Вы, уложив их» в другой размер, найдете соответствующую гамму. Для некоторых я совсем не могла найти размеры, определить гамму. Они почти не записаны, я их только пою. <...> Не захотите ли, чтоб я прислала сборник к Вам на смотр и суд? Впрочем, я теперь же посылаю Вам несколько песен, стоят ли они Вашего внимания и аккомпанемента? Подобных у меня 50, ни одна не похожа на другую. Есть еще не записанные, как я уже объясняла выше» ³¹. 

Позже Кармалина неоднократно напоминала Балакиреву об этих своих записях, и, по-видимому, в бытность свою в Петербурге в 1873 году, писала ему: «Милий Алексеевич! Прошу Вас возвратить мне мои лезгинские мелодии — я хочу их проверить: завтра днем у меня будут поющие лезгины в 5 ч. дня. Конечно, если бы Вы вздумали прийти, то были бы, как и всегда для меня, самым дорогим гостем. Но смею ли на это рассчитывать? И потому ожидаю сама внизу ответа, когда Вы мне возвратите и мелодии, и русский перевод» ³². 

Любовь Ивановна не только записывала различные народные напевы (а многие незафиксированные хранила в своей памяти), но и пыталась сочинять музыку. Один из опусов она переслала Балакиреву из Эривани незадолго до поездки на север, 27 марта 1873 года. Мы узнаем об этом из сопровождающего пьесу письма: «Вы удивитесь, Милий Алексеевич, на приложение к этому письму романса! Беру на себя смелость просить Вас поправить его. Гр[аф] Соллогуб дал мне в 1872 г[оду] эти слова и попросил написать музыку, что я и обещала. Поправить же мне некому: моих верных и старых друзей Глинки и Даргомыжского уже нет! А новый и молодой друг забывает меня, так что даже совестно его беспокоить.

Если же мой друг найдет, что этот романс не очень плох, то позволит ли он мне прислать ему еще кое-какие романсы и записанные армянские, татарские и проч[ие] мелодии на поправку? У меня особенно много лезгинских, но без аккомпанемента. Приделав его, вышел бы отличный сборник» ³³. 

Романс Кармалиной, о котором идет здесь речь, — «К чему тревожиться напрасно?» — был опубликован в 1874 году в Москве под инициалами «Л. К.» Видимо, его издала сама Любовь Ивановна в печатне П. Юргенсона (романс прошел цензуру 14 декабря 1873 года). Его вокальная партия носит декламационный характер, близкий по стилю Даргомыжскому. Фортепианное же сопровождение очень беспомощно. Вероятно, Балакирев по какой-то причине не смог заняться этим романсом ³⁴. 

Интерес Кармалиной к музыкальным культурам Кавказа не ограничивался собиранием и записью напевов. Она стремилась, видимо, постичь художественные особенности этого края, пополнить имевшиеся тогда скудные музыкально-этнографические сведения. (Быть может, к этому ее побуждал тот же Петр Карлович Услар, столько сил отдавший изучению кавказских языков и наречий.) В письме к Балакиреву, написанном в начале 1868 года, Кармалина делает следующую характерную приписку: «Прилагаю маленькую заметку о восточ[ных] инструментах, записанную со слов певца». Заметка эта не сохранилась, но она, по-видимому, заключала в себе краткие сведения о народном музыкальном инструментарии, почерпнутые из первых рук.

Лишь в начале восьмидесятых годов Кармалины окончательно вернулись с Кавказа в Петербург и уже жили здесь до конца своих дней. Любовь Ивановна умерла в 1903 году, шестидесяти семи лет от роду, в поместье Кобрино под Петербургом, заразившись от своего внука черной оспой.

Исполнительская деятельность Кармалиной сыграла значительную роль и на родине, и за рубежом. Не замыкаясь в национальном отечественном репертуаре, Кармалина с особенной яркостью проявилась в трактовке именно русской музыки, точнее — русской камерной лирики. Ученица Даргомыжского, Любовь Ивановна сделала его произведения основой своего репертуара. Тонкость психологических нюансов, выразительное произнесение слова в декламационной мелодике стали примечательными чертами ее артистической индивидуальности. Конечно, если бы биография Кармалиной сложилась иначе, ее крупный талант принес бы несравненно больше общественных плодов. Но даже то, что она смогла осуществить, оставило в истории нашей музыкальной культуры яркий след.

Другая область ее деятельности, как мы видели, — работа по собиранию народных мелодий. В ней не было еще подлинного профессионализма, однако дарование, чуткость Любови Ивановны, серьезность ее отношения к делу, настоящая увлеченность фольклором вознаграждали сторицей. Ею собрано большое число народных песен. К сожалению, до сих пор не обнаружены сами записи русских, украинских, лезгинских, армянских, татарских и других напевов. Возможно, какую-то часть фольклорного наследия Кармалиной все же удастся найти, так как она ведь посылала и передавала свои записи многим крупным деятелям — Даргомыжскому, Мусоргскому, Балакиреву, Услару и другим. И когда это случится, можно будет конкретно и по достоинству оценить благородную собирательскую деятельность талантливой русской музыкантши.

_________

³¹ Письма Л. И. Кармалиной к М. А. Балакиреву (1862–1902), РО ГПБ, ф. М. А. Балакирева, № 41. 

³² Там же.

³³ Там же.

³⁴ Данные эти о романсе Кармалиной проливают свет на одно место в письме Мусоргского к Любови Ивановне от 23 июля 1874 года: «...заканчиваю это послание просьбою пересмотреть Ваш романс и тогда уже передать его Юргенсону, а Ваш дорогой для меня автограф сохранить». («М. П. Мусоргский. Письма и документы», с. 315). Ясно, что пьеса Кармалиной побывала и у Мусоргского, который в деликатной форме предупреждал автора о необходимости «пересмотреть» ее перед печатанием.