Три песни Шуберта — из самых известных: в каждой отражено было обоими исполнителями нечто своеобразно шубертовское. Выразительность фантастически образной легенды-баллады «Лесной царь» несколько отличалась от обычной, подчеркнуто драматической. Выделяя характерность и тембровое различие интонаций каждого персонажа, Левко не доводила их до полной разговорной реалистичности. Ее обычно отточенная декламация в каждом слове и в маркировании букв здесь звучала таинственно мягко, словно под властью сказочных чар. При такой трактовке поэтические образы баллады, олицетворенные звуковой живописью, приобретали оттенок фантастичности (тому способствовал и быстрый очень, словно несущийся темп исполнения). И в фортепианной партии не акцентировалась звуковая образность (скачка, порывы ветра, «шелестящего листвой», погоня...). Доминировало общее, единое состояние: нарастающая до катастрофы тревога. Непрестанное биение триолей (фортепианная партия) — не удары копыт, это «кровь стучит», бьется объятое страхом сердце.

Итак, стилистически обоснованная художественная доминанта исполнения «Лесного царя» у Левко и Зингера — балладность, дышащая романтической взволнованностью. 

«Форель» и «Приют» можно было назвать маленькими «поэмами», поэма — это ведь и рассказ о путешествии, а песни Шуберта повествуют о странствиях одинокого, бесприютного путника. Музыкальные картины природы неотделимы от душевного состояния скитальца, иногда как грустный контраст («Форель»), иногда как гармоничное слияние общего драматического тона («Приют»).

Глубина и серьезность трактовки несложной, куплетного народного склада песни «Форель» проявилась в том, что раскрыты были не только очаровательная безмятежная умиротворенность картины природы, но и психологический подтекст. «Форель» Шуберта не безмятежная «поэма без героя», и певица «показывает» грусть и печаль бесприютного путника, рожденную в контрасте со светлым летним днем и ласково манящей радостной природой. Сколько нежной прелести (и мастерства!) в обрисовке «пейзажа», с легкими, грациозными всплесками вокальных украшений, какое отменное владение кантиленой, а в передаче лирической меланхолии — мастерски выработанное mezza voce и piano.

В драматически цельной по настроению песне «Приют», где образы природы становятся участниками действия, герой «обращается за сочувствием» к оцепеневшей скале, бурному потоку, шумящему лесу (так бывает в народных песнях), исполнение певицы полностью соответствует авторскому замыслу. Разнообразие эмоциональных оттенков выражено мастерской дикцией и стиховой декламацией. Резкая отчетливость согласных в словах: Rauschender Strom, Rauschender Wald, и особенно Starrender Fels, заостряет гневное отчаяние, тогда как льющееся cantabile на словах Fliessen Tränen и широкий распев гласных «mein Herz» проникнуты тоской. «Монолог» протекает на фоне ровной фортепианной фактуры неизменных, неакцентированных триолей, трепетно-затаенные, словно «бьющиеся», они создают образ движения-странствия.

Серьезному, тонкому музыканту, отличной актрисе, Левко удалось создать из пяти песен Г. Свиридова драматически цельный цикл, хотя взяты они из разных сборников ². Объединяют этот новый цикл стихи прекрасного поэта Армении Аветика Исаакяна (два из пяти переведены Блоком, который «полюбил поэта нежно»). Сюжет цикла — «страдания любви» (так называется одна из песен) — внутренне обоснован: любовь интимная (лирическая), любовь к отечеству, к родному краю, к дому, к матери; но во всей многоликости не идиллическая: то безответная, то печальная из-за разлуки и тоски изгнанничества. Взволнованно прозвучала песня «Черный взор» («Не глядись в черный взор»). Мрачный, таинственно-зловещий обряд гадания. В исполнении певицы особенно воздействовали обаяние «тембровой магии» ее голоса и декламационная выразительность прекрасных строк Исаакяна — Блока (тот же «секрет» Левко, придающей стиху столь же важное значение, что и музыке).

Песня «Изгнанник» — «Мне грезится: вечер мирен и тих...» (стихи, посвященные поэтом своей матери) — своеобразная лирико-драматическая сцена, в которой развивается внутренний монолог героя — «грезы», тоска о покинутом доме и так «реально» слышимое им моление матери «о странниках далеких». Тонко и убедительно создала певица «внутреннюю атмосферу» сцены, раскрыв полное печали душевное состояние человека, в которое внезапным контрастом врывается трагическое моление матери (суровый псалмодический напев) и почти импрессионистски легкий образ — символ дома — струйка тонкого дыма («шлейф дыма»).

Но вот, словно перерождаясь, стряхивая печаль, звонкой, полной решимости интонацией звенит у Левко песня «В дальний путь». Пластичность звука, просветленность тембра отвечают весенней цветущей, ликующей природе...

Второе отделение концерта было посвящено Чайковскому и Рахманинову.

Среди романсов Чайковского, давно снискавших всенародное признание и «всенародную исполняемость» профессионалами и любителями, почти невозможно найти малоизвестные, редко петые или забытые. Программа Левко составлена из самых излюбленных (иные снобы сказали бы — «самых запетых»). Не стремясь поразить «новинкой» из архива, певица, возможно, намеренно избрала самые популярные. И в этих произведениях, досконально знакомых едва ли ни каждому слушателю, ансамбль Левко и Зингера поразил и захватил совершенством, с каким прозвучала музыка Чайковского. Никаких вольностей в угоду эмоциональному «разгулу», ни фермат, ни замедлений, ни ложных вздохов. Итак, Чайковский предстал в безукоризненной форме, исполненной благородной меры, вкуса и сдержанности. Даже мелодраматичный романс «Он так меня

_________

² Три песни взяты из сборника «Страна отцов», а две — из других изданий.

любил» прозвучал композиционно «закованным». И снова то же достоинство вокального искусства Левко, особенно выделившееся в интерпретации романсов Чайковского, — мастерское умение «пропеть стихи» в музыке! «Сохраняя меру и ритм поэзии», Левко безупречно «поет стихи», не изменяя музыкальной форме фразы.

С художественной требовательностью относится певица к песенному складу таких романсов, как «Я ли в поле да не травушка была», или «Кабы знала я, кабы ведала». Последний вырос у Чайковского в большую театрально развернутую сцену. Левко удается сохранить строгость народных черт мелодии и передать драматическую напряженность. Благодаря слиянию сценического, музыкального и вокального дарования певицы «Кабы знала я, кабы ведала» в ее исполнении превращается в настоящую оперную арию с развитым действием.

Далеко простирается признание Рахманинова, выдающегося мастера романса; его вокальная лирика, эмоционально взрывчатая, с широкого дыхания мелодией, тревожно смятенная, открытая по чувствам, давно завоевала своего слушателя. В исполнении Левко рахманиновские романсы предстали во всем своем мелодическом, эмоциональном великолепии и жанровом разнообразии. Непогрешимое стилистическое прочтение музыкального текста и точность формы у обоих исполнителей создали гармоничную цельность трактовки. Проявление эстетической сдержанности сказалось в порывисто взволнованном «О нет, молю, не уходи» (стихи Мережковского) и в романсе на стихи Гёте «Молитва».

Трудно отдать предпочтение какому-то одному из исполненных романсов Рахманинова, ибо в каждом выявилось артистическое своеобразие Левко. «Кольцо» — сцена гадания, выросшая из трагической песни Кольцова, в том же духе драматизированная Рахманиновым, в исполнении Левко отвечало духу и характеру сцены интонационно-правдивой декламацией народного склада, распевной мелодией и ярким драматизмом формы. И в «Кольце», как и в такого же рода песне «Кабы знала я...» Чайковского (и в упоминавшейся уже «сцене гадания» из «Черного взора» Свиридова), покоряет все та же «тембровая магия»... Полная противоположность жанра, гармонического языка, приемов музыкального развития и фактурного рисунка фортепиано в романсах «Ветер перелетный» (стихи Бальмонта) и «Речная лилея» (стихи Гейне). Тут с голосом Левко произошло чудесное превращение — он словно «обернулся» легким сопрано. Написанный в импрессионистской манере, «Ветер перелетный» требует мелодического изящества, парящей «невесомости», и передать все это превосходно удалось певице. Как сильно прозвучал контраст смены «сумрачной ночи» и по-рахманиновски торжествующего «сияния дня»! Светлым восторгом сверкал кантиленный распев на слове «облако» и на том же подъеме, но затаенно (ritenuto) звучала строка «День сильнее ночи».

«Речная лилея» — удивительной лаконичности рахманиновский романс, до идеальности созвучный гейневскому стиху, чуть ироничному, напоенному неуловимо одухотворенной прозрачностью (любовь месяца к речной лилее). Левко прекрасно удалось передать очарование и «неуловимость», сохранив отточенность формы.

Иллюстрация

Мастерство и благородная манера проявились и в рахманиновском «восточного стиля» романсе «Она, как полдень, хороша» (стихи Минского), прозвучавшем у Левко мечтательно-страстно, но необыкновенно сдержанно.

«Пианистические романсы» Рахманинова в исполнении Григория Зингера блистали технической свободой, своеобразием рахманиновского пианизма.

Исполнительское искусство этого мастера отличают высокие достоинства, а более всего творческое проникновение в тайну композиции, — он наделен «магическим кристаллом» художника-творца, постигающего внутреннюю сущность произведения.

Когда слушаешь игру Зингера, невольно вспоминаешь идеальный эстетический закон, неоднократно высказанный великими художниками: «Исполнитель должен играть так, чтобы слушатели подумали, будто он сам сочинил эту музыку» ³. Каждая интерпретация Зингера — чудесный сплав ума, чуткости, стиля и строжайшей формы.

Длительное творческое содружество В. Левко и Гр. Зингера привело их совместное исполнение к органичному единству замысла и реального воплощения, к прекрасной естественности в слиянии голоса и инструмента.

Завершая «рассказ» о чудесной певице, нельзя не упомянуть еще об одном драгоценном художественном свойстве Валентины Левко, проявившемся в каждой исполненной вещи, — покоряющем умении с первого звука сразу ввести слушателей в то состояние и настроение, которое откроется в музыке.

_________

³ В данном случае в одном из его писем цитирую высказывание Моцарта в одном из его писем.