Выпуск № 9 (358) | 1968 - страница 57

ни другого. Это письмо скорее гневное обличение Гошовского и Дурнева, нежели обоснованная научная полемика. Все их доводы в нем столь же категорически отвергаются, сколь бездоказательно защищаются позиции «противной стороны». Правда, Шреер-Ткаченко, Майбурова и Булат делают одну уступку, признавая, что «поставленный ранее в публикациях Цалай-Якименко и Зелинского вопрос об автографе львовской рукописи на данном этапе не столь существен». Но из этой весьма неопределенной оговорки (что означает — «на данном этапе»?!) ничего не вытекает, так как далее полностью поддерживается утверждение Цалай-Якименко, что Дилецкий был еще жив в 1723 году. При этом не приводится никаких доказательств в пользу такого мнения.

Спор переносится в плоскость общих вопросов, не имеющих прямого отношения к оценке интересующей нас рукописи. В центре внимания поставлен вопрос об оригинальном языке «Грамматики» Дилецкого. «Итак, — вопрошают авторы, — какие аргументы положены в основу “концепции” В. Гошовского и И. Дурнева, каким способом они пытаются опровергнуть тезис об оригинальном авторском тексте львовской рукописи, написанной украинским языком, и, следовательно, о принадлежности ее перу деятеля отечественной музыкальной культуры?»

Здесь прежде всего необходимо внести ясность в самую постановку вопроса. Авторы выдвигают в качестве аксиомы то, что требует доказательства, а затем уж, вульгарно выражаясь, «подгоняют» факты под искусственно созданную произвольную схему. Пока в нашем распоряжении нет сколько-нибудь веских подтверждений того, что рукопись принадлежит самому Дилецкому, можно говорить лишь о языке данной редакции, а не об оригинальном авторском тексте⁹. Но главное не в этом. Что изменилось бы в нашем взгляде на Дилецкого, если бы даже удалось установить, что его «Грамматика» первоначально была написана не на польском (как это принято было считать до сих пор), а на украинском языке? Сами же авторы очень убедительно пишут далее о бытовании на Украине в XVII−XVIII веках нескольких языков и справедливо указывают на то, что ряд памятников литературы того времени, написанных на польском или латинском языках, не мешает нам относиться к ним как к ценным достижениям украинской культуры. Ведь никто и никогда не думал вычеркивать имя Г. Сковороды из истории украинской литературы на том основании, что он пользовался для многих своих сочинений не родным языком, а «ученой» латынью! Стоит ли поэтому придавать такое значение вопросу о языке авторского оригинала «Музыкальной грамматики»?

Независимо от того или иного решения этого вопроса рукопись 1723 года должна быть изучена с точки зрения языка и стиля. Но я оставляю это на долю компетентных специалистов-филологов, а свою задачу ограничу лишь установлением фактической стороны дела в той мере, в какой это позволяют подлинные документальные свидетельства, не увлекаясь сомнительными домыслами и придуманными «концепциями», как бы они ни были заманчивы и соблазнительны.

Каковы же действительные факты? Начнем с вопроса о языке. Цалай-Якименко и Зелинский утверждают, будто у самого Дилецкого нет никаких указаний на то, что его «Грамматика» была написана по-польски. Авторы письма, приняв это утверждение просто на веру, пускаются в рассуждения, «зачем понадобилось Дилецкому писать свой труд на польском языке, если своим содержанием и теоретическими обобщениями он всецело вытекает из практики православного богослужения?»

На самом же деле в московской редакции 1679 года, описанной Металловым, совершенно недвусмысленно сказано: «Перевел с польского языка на словенский житель града Киева Николай Дилецкий»¹⁰. Не заметить этой фразы можно было лишь при небрежном и невнимательном чтении. В свете этого авторского указания все рассуждения Шреер-Ткаченко, Майбуровой и Булат по данному вопросу лишаются всякой почвы, а поставленный ими вопрос можно было бы перефразировать таким образом: зачем понадобилось Дилецкому вводить в заблуждение читателей, сообщая им ложные сведения о происхождении своего труда?

Чересчур категорическим представляется и утверждение, что содержание трактата «всецело вытекает из практики православного богослужения». Ведь сам же Дилецкий пишет, что он

_________

⁹ Нельзя в этой связи пройти мимо одного обстоятельства. Цалай-Якименко, утверждая, что заголовок рукописи «без сомнения принадлежит Дилецкому» («Архiви Украïни», 1967, № 2), передает его в украинской транскрипции, не соответствующей подлинному тексту, в чем легко убедиться из помещенной тут же фотокопии титульного листа. Гошовский и Дурнев справедливо отмечают, что наблюдающийся в рукописи языковый разнобой делает весьма сомнительной ее принадлежность самому автору.

_________

¹⁰В. Металлов. Цит. соч., стр. 2. Эта фраза сохранена и в редакции 1681 года (С. Смоленский. «Мусикийская грамматика» Николая Дилецкого. СПб., 1910, стр. 53). В одном из позднейших списков имеется указание на титульном листе: «...составлена прежде Николаем Дилецким в Вильне на польском языке» (Государственный Исторический музей. Собрание Забелина, № 268).

«приизбрах ю от многих искусных художников, тако церкви православный творцов пения, якоже и римския...»¹¹. Иначе говоря, он стремился объединить традиции православной и католической церковной музыки. Не зная первоначального польского текста «Музыкальной грамматики», мы не можем с уверенностью судить о том, каков был «адрес» ее виленской редакции 1675 года, но весьма вероятно, что Дилецкий писал свое пособие так, чтобы оно могло служить для обучения пению не только в православных, но и в униатских и даже католических церквах. При сложности и запутанности взаимоотношений различных культов в религиозной жизни Литвы и Белоруссии (равно как и западноукраинских земель) в XVII веке подобное совмещение было вполне возможным. Смоленская и московская редакции «Грамматики», как указывал сам автор, были не буквальным переводом с польского, а новой версией с изъятием некоторых разделов и другой планировкой материала. Дилецкий ничего не говорит о мотивах этих изменений, но, вероятнее всего, они были вызваны желанием автора приблизить свой труд к требованиям русского православного богослужения, исключив все, не соответствовавшее его традициям и канонам. Одновременно он внес ряд дополнений. На это указывает содержащееся в «эпилоге» смоленской редакции извинение в том, что, обещав изложить свой труд кратко, автор его в действительности расширил: «Аз понеже солгах, ибо обещах сей труд в малом положении написати; здесь же на части продолжих»¹².

Ни на чем не основана и попытка передвинуть границы жизни и деятельности Дилецкого на 20−40 лет вперед. Теоретически, конечно, Дилецкий мог жить до 20-х годов XVIII века. Для того, чтобы допустить такую возможность, не надо даже подвергать сомнению предполагаемую дату его рождения — около 1630 года и заменять ее 1650 годом. Ведь есть долгожители в наше время, могли они быть и в старину. Но трудно представить себе, чтобы такой видный и авторитетный в своей области деятель, как Дилецкий, живя в крупнейших центрах русской культуры, Москве и Петербурге¹³, мог в течение нескольких десятилетий (последним достоверным документом его деятельности является рукопись «Грамматики» 1681 года) пребывать в абсолютной безвестности.

Данные же рукописи 1723 года, на которые пытаются опереться Цалай-Якименко и Зелинский, говорят скорее против их предположения. Мне придется в этой связи еще раз коснуться некоторых моментов текста, несмотря на то, что в статье Гошовского и Дурнева их значение в достаточной мере выяснено. Речь идет прежде всего о толковании надписи, помещенной внизу титульного листа:

На автора

Трудился Дилецкий Бог тебе за тое заплати
Бог тебе за тое введет в небо з ангелы
_______________________________ликовати

Совершенно очевидно, что эти строки представляют собой обращение к автору трактата, то есть Дилецкому. Но Цалай-Якименко и Зелинский приписывают их самому Дилецкому, а Шреер-Ткаченко, Майбурова и Булат гневно обрушиваются на Гошовского и Дурнева за якобы искажение смысла надписи, выразившееся в том, что «они переводят слова «на автора трудился Дилецкий» как «посвящение» автору, а не слова самого автора». Но о каком искажении тут может идти речь? «На автора» — это означает, конечно, «к автору», а не «от автора», и трудно допустить, чтобы Дилецкий мог написать подобную откровенную «автоапологию». Да и характер надписи склоняет к предположению, что она обращена к человеку уже умершему. Примечательно, что в редакции 1681 года в более пространно изложенном стихотворном заключении эта надпись дана в первом («Аз трудихся в сем деле: тщание зде узриши каково есть...»), а не в третьем лице¹⁴.

Приведя две цитаты из рукописи 1723 года, Цалай-Якименко и Зелинский замечают: «О том, что Дилецкий писал этот экземпляр «Грамматики» на склоне лет, свидетельствуют такие строки (их нет в более ранних списках трактата)...» Авторы верно ощутили по тону приводимых ниже строк, что они должны принадлежать человеку, приближающемуся к окончанию своего жизненного пути, но они не обратили внимания на то, что эти строки в описываемой рукописи являются лишь несколько видоизменным воспроизведением соответствующего места из смоленской редакции 1677 года. Сопоставим оба варианта:

Редакция 1723 года: «Просить нiчого бiльше не потребую за працю мою (чего вci потребуемо). Ежели еси духовний того чительник — во блаженном успенiï, а ежели естесь свiцький, отвищай змилости в Христi братерской попoвi за Дiлецького вiчная память»¹⁵.

_________

¹¹Там же, стр. 1.

¹² И. Сахаров. Цит. соч.

¹³ В статье Цалай-Якименко прямо утверждается: «Музыкальную деятельность Н. Дилецкий развернул в Вильне, Смоленске, Москве и Петербурге, как свидетельствуют указания на это в его музыкальном трактате» («Архiви Украïни», 1967, № 2).

_________

¹⁴ С. Смоленский. Указ. соч., стр. 174.

¹⁵ О. Цалай-Якименко и О. Зелiнський. Указ. соч.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Содержание