Прошло менее четверти века. В одном из наиболее престижных издательств США вышла фундаментальная работа Зева Фелдмана «Клезмер: музыка, история, память» — академическое комплексное исследование феномена инструментальной музыки евреев Восточной Европы. Книга эта продолжает традиции трудов Моисея Береговского⁴ и Иоахима Стучевского5, даже название звучит как бы откликом, парафразом заголовка монографии последнего: «Клезмеры: история, фольклор, наследие». Фелдман демонстрирует новые ракурсы изучения музыкальной культуры ашкеназов, показывает пути преодоления обозначенных Слобиным дилемм и парадоксов.

Первый сильный ход автора — отказ от обращения к «библейским истокам», от реконструкции прошлого и возведения относительно недавней традиции к неким древним корням. Действительно, для изучения доступен лишь пласт, зафиксированный на рубеже XIX–ХХ веков. Наиболее ранние данные, — подчеркивает ученый, — относятся к середине XIX века (с. 32, 36). По сохранившимся косвенным свидетельствам невозможно проследить ни особенности бытования традиции, ни пути ее развития, ни способы трансляции. Вслушиваться в материал и исходить из него — главный посыл книги.

Вторым — наиважнейшим — пунктом является рассмотрение клезмерской музыки как формы невербальной коммуникативной памяти ашкеназов. Известно, что многие еврейские общины имели профессиональных музыкантов — как мужчин, так и женщин, но только у ашкеназов сложился особый инструментальный репертуар со своей системой жанров и исполнительской практикой. Очевидная заимствованная природа многих мелодических типов и жанров оказывается нивелирована в процессе их переинтонирования: наигрыши переосмысливаются и становятся музыкальным выражением еврейства (the musical expression of cultural Jewishness, с. 33). Этот репертуар несет отпечаток как религиозных, так и светских влияний нескольких исторических эпох. Он распространился за пределы общин, говорящих на идише, более того, он выступает знаком еврейской культуры для других народов (с. 367–368).

Наконец, третий новаторский ход: как ни парадоксально это прозвучит, танцы впервые рассматриваются в связи с движением. Фелдман обращается к истории еврейского танца, многочисленным интервью, а также личным впечатлениям (его отец был великолепным танцором, и сам он хорошо знает особенности каждого из исследуемых жанров, демонстрирует и разучивает их на семинарах и мастер-классах). Именно благодаря жесту, находящемуся в единстве с музыкой, фактически диктующему характер общего движения, танец становится особой формой коммуникации. Непонимание жеста ведет к ускорению темпа — появляется �