Выпуск № 11 (408) | 1972 - страница 18

Пример

Афористичность, экономность форм дает возможность пользоваться хором как гибким, подвижным и многозначным средством, позволяет не только многое успеть в малый промежуток времени (в двух актах оперы около двадцати хоровых эпизодов ⁶), но и достичь максимального качественного разнообразия, а также избежать тяжеловесности и статичности, почти неминуемых при большом числе крупных, развернутых хоровых построений. Кроме непосредственного участия в сценическом действии (киритцы, газаргинцы, партизаны, нукеры), хор в партитуре «Горцев» имеет еще две функции, выступая как остроэкспрессивная оркестровая группа (таковы хоры без слов в прологе; в начале первой картины, перед выходом Айгази, и при его появлении — в саване — в четвертой картине; после гибели Измаила; наконец, в последней картине перед симфоническим антрактом) и как комментатор действия, по образцу древнегреческой трагедии.

Хор участвует во всех узловых драматургических сценах оперы, мгновенно и бурно реагирует на всякий поступок, всякое важное слово героев. Его звучание придает драматический накал таким решающим кульминационным пунктам действия, как потрясающая сцена «снятия крови», оплакивание Измаила и клятва Тапы, смерть Раджаба, сожжение аула. Хор сообщает событиям значительность и размах, драме в целом — характер внеличный, всеобщий, народный.

Однако не Айгази и Баху, так же как не Измаил, не Абдурахман и не Раджаб, главные герои оперы.

В центре действия крупная, сильная фигура Тапы Хартума. Этот старик задуман как олицетворение национального духа народной мудрости, совести и страданий а эпоху величайших перемен. К его судьбе, чаяньям и поступкам обращается наша мысль даже тогда, когда его нет на сцене.

Как и подобает центральному образу оперы, образ Хартума-отца выписан наиболее полно, в непрерывном развитии. Но не это еще составляет самое важное отличие его от всех прочих героев: мы уже видели, что и разносторонность и динамика, движение характера в той или иной мере присущи многим из них. Облик Тапы Хартума психологически сложен и глубоко противоречив. Он знает законы гор, видит их омертвелость, но отсту-

_________

⁶ Несмотря на стремительность сценического и музыкального развития оперы в целом, некоторые хоры
«Горцев»: походная и «привальная» песни, партизан, хор «Ты, высокая гора» и другие обладают структурной завершенностью и могли бы звучать с эстрады как самостоятельные концертные номера.

питься от них ему слишком тяжело. Его мудрость приносит ему лишь мучительное сознание неразрешимости проблемы в теснинах старых обычаев. И эта именно черта Тапы вливает в его образ живые краски, делает его волнующе притягательным, вызывает острое сочувствие к его переживаниям, сострадание к его трагическим ошибкам. Этой внутренней противоречивости и борьбы лишены все, кто окружает его.

Айгази любит Баху.
Баху любит Айгази.

Абдурахман рвется к власти, мечтает о Баху, и это нисколько не мешает ему убивать ее братьев, но, уже став убийцей, он продолжает стремиться завладеть Баху. Ни сомнения, ни угрызения совести не тревожат его.

Лишь о том, как подчинить «эго тупое стадо», думает Шахмардан.

Раджаб безоговорочно верен отцу, точнее: всему старому, отжившему в нем.

Измаил перешел в новую веру и с рвением новообращенного отворачивается от всего, что связано с прошлым.

Один Тапа кровно соединен с извечной жизнью гор и одновременно слышит зов грядущего, в его сердце сплелись в тугой узел заветы предков и требования нового.

Партия Тапы выдержана в едином стилевом ключе, вся она — в монологах и речитативах — это непрерывное ариозное пение, в котором свободно чередуются или объединяются напевность и декламационность. Вокальная линия здесь не связана с лирической бытовой песенностью, лишена характеристических жанровых черт, и этим старейшина Кирита выделен среди всех других персонажей. Интонационные корни его музыкальной речи, видимо, питаются более древними слоями фольклора — эпосом. Рядом с цветистым, щедро украшенным мелодическим стилем Айгази, Баху, Айны — с этим дагестанским ариозно-песенным барокко — пение Тапы выглядит сдержанно и строго, почти аскетически сурово. Это отдаление от быта, родство с эпосом не только обособляет, но и несколько возвышает облик Хартума, сближая его не с отдельными «лицами», а с народом: языком эпических напевов в опере говорят лишь хоры. Но в отличие от их обобщенных, лапидарно-скульптурных форм партия Тапы насыщена глубоким психологизмом, детально следует за словом. С первого появления на сцене, с первых фраз характер старейшины открывается в напряженном внутреннем движении; мелодический язык постепенно и неуклонно усложняется; вокальная линия насыщается все более широкими скачками, острыми оборотами; масштабы сольных высказываний разрастаются вплоть до колоссального заключительного монолога, — но все это длительное и непрерывное нарастание свершается в пределах одной психологической ситуации, одного состояния, единственной, неизбывной муки старого горца: его «быть иль не быть» — отмстить или примириться — следовать старому обычаю или положить начало новому. Словно ощущая нависшую над ним грозу, Тапа ищет выхода, совершает, кажется, все, что зависит от него, принимает решения и меняет их — и все тщетно! Удары судьбы всякий раз настигают и поражают его, как бы он ни поступил. Это делает Хартума героем трагедии.

Через цепь острых конфликтных столкновений, через сильнейшие кульминационные взрывы — обряд снятия крови, смерть Измаила, смерть Айгази — трагедия приводит нас к потрясающей, подлинно катарсисной монологической сцене Тапы, вызывающей ужас, сострадание и очищающее чувство одновременно. Когда Абдурахман закалывает Айгази и Тапа узнает свой кинжал, который был снят с Измаила его убийцей, страшная ошибка открывается ему («Я собственных детей посылал на смерть!»). Все узлы оказываются разрублены одним разом, но, увы, поздно! Развязка оказывается крушением надежд и устремлений старого Хартума. «Где правда моя? Где вера моя? — восклицает он. — Какой мечтою жить, какой надеждой?»

Однако этим не заканчивается еще опера, иначе она была бы не трагедией, а лишь драмой. Пораженный, потрясенный, кажется, уже сломленный гибелью детей, Тапа находит силы, чтобы благословить своего самого младшего, теперь уже единственного сына на борьбу в рядах красных партизан. Здесь в короткой и ослепительной, как вспышка огня, кульминационной фразе оркестра наступает долгожданный катарсис. И чувство угнетенности сменяется сознанием величия человека, ибо трагедия Тапы Хартума, как всякая подлинная трагедия, учит нас, что «есть нечто сильнее судьбы: это дух, мужественно сносящий ее» (Белинский).

После потери сыновей жить старику горцу, собственно говоря, уже незачем. Для себя незачем. Отныне смысл его существования только в примере. Для других. В этом социальное значение трагедии Тапы Хартума и ее очищающее и возвышающее действие.

Но именно поэтому она должна завершиться на миру, при народе. Между тем, в варианте, воплощенном Малым оперным театром, заключительную сцену Тапа проводит, по сути дела, почти в одиночестве. Киритцы бежали из сожженного аула, народа на сцене нет! Безлюдность завершающей картины ос-

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Пример

Содержание