Выпуск № 2 (363) | 1969 - страница 27

В беседе с Р. Леденевым

симфонии с ее напряженной гармонической атмосферой, большими септаккордами различного строения и остро хроматическими темами, противопоставленными по контрасту наидиатоничнейшим. Третья симфония, а также «Славянский концерт», «Гражина», «На берегах Вислы» Лятошинского жадно поглощались всеми нами и тщательно «перемывались по косточкам». Помню, как на одной из лекций по истории украинской музыки мы слушали некоторые его романсы военных лет. В одном из них меня поразило совершенно не знакомое до этого созвучие — два простых, но разных аккорда, один из которых был как бы надстроен над другим. Оно послужило толчком к собственному рытью в этом направлении.

С годами творческая активность Лятошинского возрастала. Особую интенсивность она приобрела в 60-е годы, когда были созданы такие партитуры, как «Польская сюита», «Славянская увертюра», «Славянская сюита», Четвертая и Пятая (тоже «Славянская») симфонии, хоровые циклы a cappella на слова А. Фета, а также других русских поэтов XIX века. Творчество мастера обогащалось новыми чертами. В Четвертой симфонии есть эпизоды огромнейшей выразительности (скрипка solo, перед кодой), в некоторых темах, по признанию автора, сознательно использована двенадцатитоновость. Это произведение — одно из наиболее лирических у Лятошинского.

Во второй части Пятой симфонии появляется особая, новая прозрачность и экономность фактуры, обычно столь пышной. Эпизод, исполняемый деревянными духовыми в финале (перед кодой) заставляет вспомнить терпко-фальшивящие пласты «дерева» у Стравинского. Оба последних хоровых цикла характером своих неустойчивых, сумеречных звучаний чем-то сближаются с ранними хорами Шёнберга и Веберна. И при всем этом музыка ничего не теряет в своем индивидуальном строе.

Борис Николаевич Лятошинский был певцом славянских народов, их единения, гордого духа, неугасимого стремления к свободе. Не имея ничего общего с узколобым, высокомерным национализмом, живо отзываясь на каждое примечательное явление музыки и других искусств, Лятошинский впитал и претворил в своем творчестве громадный опыт старой и новой классики — от Листа, Вагнера, Бородина, Леонтовича, Скрябина до Дебюсси, Стравинского, Берга, Бартока, Шимановского и других, создав ярко личный, оригинальный стиль, в «инакости» которого новое тесно уживалось с традицией. Шевченко и Пушкин, Мицкевич и Шелли, Гейне и Лермонтов, Фет и Тютчев, Метерлинк и Бальмонт, Рыльский и Сосюра, положенные им на музыку, — неоспоримое свидетельство подлинно гуманистической широты интересов и привязанностей композитора. Музыка Лятошинского — это достояние не только украинской, но и других славянских музыкальных культур, это поистине монументальный эпос славянства!

Воспитанный в интеллигентной профессорской семье, человек редкой доброты и доброжелательности, неизменно внимательный ко всем, порой снисходительный даже к недру-

гам своим, всегда готовый прийти на помощь советом, ходатайством, даже деньгами, Борис Николаевич останется для меня и еще для очень и очень многих недосягаемым образцом Человечности. Сталкиваясь с бестактностью, грубостью, крикливым невежеством, самодовольной назойливостью, он тонко давал почувствовать носителям подобных качеств всю глубину пропасти между собой и ими, умея буквально уничтожать таких людей своим неизмеримым человеческим превосходством.

Поистине апостольское терпение проявлял он к нерадивым, но способным студентам, не успевавшим по каким-либо предметам, добивался, чтобы их оставили в консерватории (если грозило исключение), дополнительно занимался с ними композицией, инструментовкой и бог весть чем еще. Горой стоял Лятошинский за своих учеников и, когда они, покинув стены консерватории, начинали самостоятельную жизнь, подыскивал им работу, помогал организовывать исполнение произведений, дебютировать в кино, вникал в личные, часто очень запутанные дела. Очертя голову бросался он в сражение, если талантливому сочинению готовился несправедливый разнос. И даже недоброжелатели уважали его за это, не говоря о друзьях, у которых он снискал огромный авторитет и любовь.

Жилище Бориса Николаевича носило неизгладимый отпечаток его личности. Большая светлая квартира в писательском доме на улице Ленина. Дверь обычно открывал сам хозяин в простом домашнем свободном костюме, мягких туфлях. Кабинет в два окна на юг. Во всю стену шкафы, набитые книгами (то же самое в прихожей и коридоре).

«За мной работает Мастер», — безмолвно подтверждал огромный письменный стол, наполовину занятый старым приемником «Телефункен», магнитофоном «Днепр», пультом для письма и подставкой для малых партитур. Они всегда находились под рукой — квартеты и камерные ансамбли Моцарта, Бетховена, Шуберта, Шумана, Мендельсона, Брамса. Над столом и в простенке между окнами — портреты Глинки, Римского-Корсакова, Чайковского, Листа, Скрябина, Глиэра. Многочисленные фотографии, открытки, и над всем этим — огромный Вагнер в потускневшей черной раме.

«На мне играет Мастер», — давал понять старый рояль красного дерева, стоявший у стены против окон. Над ним — еще фотографии, сувениры, маленький тамтам (!), подвешенный на кронштейне к стене, венецианский фонарик, привезенный только что из-за границы... Старая уютная мебель, мягкие кресла, гнутые венские стулья... Диван в нише... Между окон секретер, тоже старинный...

То и дело откуда-то выскакивают и гоняются друг за другом огромные бело-рыжие, зеленоглазые коты — любимцы и баловни композитора. «Пуршик! Пуршик!» — нежно зовет Борис Николаевич. Но, завидя посторонних, Пуршик скрывается в соседнюю комнату.

Сюда приходили дирижеры, пианисты, певцы, хормейстеры, музыковеды, режиссеры театра и кино и, конечно, бывшие и нынешние его ученики.

Более полувека подряд каждую весну семья Лятошинских вместе со всем виварием переезжала на дачу — в неизменный Ворзель, в старый деревянный дом с довольно большой усадьбой, где с мая по октябрь он жил с женой, племянницей и ее маленьким сыном. В окружении любящих близких, часто навещаемый родственниками, друзьями, учениками, Борис Николаевич проводил счастливейшие дни своей жизни. Этот уголок был местом рождения почти всех его произведений. На веранде или перед ней, в тени фруктовых деревьев, любил он работать под неумолчный аккомпанемент пения птиц, стука дятлов и шороха многочисленных белок — они смело спускались по стволу сосны, стоявшей вплотную к дому, чтобы прямо из рук Бориса Николаевича получить очередную порцию грецких орехов, специально купленных для них в городе. Любовь к флоре и фауне не была пассивной. Лятошинский состоял членом республиканского Общества по охране природы, принимал участие в его начинаниях, выступая, кажется, даже в печати...

Неоднократно в Ворзеле бывал и я, особенно когда приезжал работать в находившийся неподалеку республиканский Дом творчества. Визит наносился обычно вечером, в часы чаепития и длительных бесед, продолжавшихся до самой темноты. Если было уже поздно или приближалось ненастье, Борис Николаевич снабжал гостей зонтиками, фонариками, плащами и т. д., и т. п. Провожал он их обычно до калитки — возле нее висела специальная палочка, которой посетитель подавал условный стук.

В сентябре — октябре Лятошинский обычно выезжал в заграничные поездки. Он был неизменным членом жюри конкурса струнных квартетов в Льеже (Бельгия). Страстный турист, Борис Николаевич объездил многие страны Европы: посетил ГДР, Францию, Англию, Польшу, где живут его близкие друзья (ведь польская кровь также текла в жилах композитора), Австрию, Швейцарию, Швецию, придунайские страны. Это далеко не

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

В беседе с Р. Леденевым

Содержание