лет выступал совместно с известным скрипачом В. Пшигодой). Представляя собой первоклассный ансамбль, М. Бауэр и М. Карин каждый в отдельности являются превосходными музыкантами. Необыкновенно бережное прикосновение к инструменту, красивый, наполненный звук, законченность музыкальной фразы, чистота интонации, динамичность в сочетании с благородной сдержанностью темперамента безусловно ставят скрипача М. Бауэра в первые ряды музыкантов-исполнителей. М. Карин отличается тонким вкусом, ясностью музыкального мышления, элегантностью в отработке деталей, безошибочным чувством стиля. Его умение создавать тембровые краски, добиваться оркестрового звучания просто удивительно.

Каждое произведение открывало нам новые интересные грани в искусстве обоих артистов: в сонатах венских композиторов они продемонстрировали отточенность классического стиля; в Сонатине Дворжака пленили легкостью, изяществом, лукавым юмором; в дуэте из «Моей Родины» Сметаны (образы которого перекликаются с неувядаемой «Влтавой») слушателей захватила широкая кантилена, глубина чувства.

Музыканты познакомили нас также с интересным произведением Э. Сухоня — «Поэмой макабр», названной в подзаголовке автором «Пляской скелетов», которое было исполнено с большой изобретательностью и мастерством. Надо сказать, что кульминацией концертов почти всюду становилась «Сюита» Бенджамина Бриттена. Наши гости играли ее с подлинным артистизмом.

Незабываемы выступления музыкантов в Казани с симфоническим оркестром Татарии. М. Бауэр исполнил Пятый ля-мажорный концерт Моцарта, М. Карин — Концерт Я. Циккера.

На всем пути следования наших друзей их ждали теплые встречи с советскими людьми. В концертных залах Москвы и других городов можно было увидеть педагогов и студентов, рабочих и колхозников. Гости с удовлетворением отмечали, как тепло принимала всюду аудитория их искусство. Казалось, что каждый концерт проходил под незримым девизом «До новых встреч, друзья!»

В. Родэ-Чиджавадзе

Через сорок лет...

Сезон уже близился к концу, когда на афишах Большого зала консерватории появилось имя прославленного пианиста Клаудио Аррау, — того самого Аррау, который поразил москвичей пианистическим размахом, мужественной силой и виртуозным блеском своей игры почти 40 лет назад.

В 1929 году 26-летний пианист, победитель Международного конкурса пианистов в Женеве посетил Москву и выступил с сольной программой, в которой запомнились безупречный, совершенный «Петрушка» Стравинского, легкий, воздушный «Исламей» Балакирева, мужественно драматическая h-moll’ная соната Шопена, пьесы Дебюсси. В отличие от модных тогда баховских транскрипций, Аррау включил в программу оригинальные сочинения: партиту и две прелюдии и фуги из «Хорошо темперированного клавира». А затем удивил москвичей исполнением в одной программе в сопровождении оркестра под управлением Н. Голованова трех фортепианных концертов (Второй — Шопена, Четвертый — Бетховена и Первый — Чайковского). В то время это было необычно и сразу привлекло внимание к музыканту, который ставит перед собой столь сложные задачи.

Тогда пресса отмечала «энергетический волевой напор», особый ритм, роднящий его с пианистической манерой Прокофьева, здоровую крепость интерпретации. Критики оценили по достоинству пианизм Аррау, развитую, четкую пальцевую технику, превосходное владение тембрами инструмента, прекрасную педаль. Вместе с тем рецензенты сходились на том, что порой артисту не хватает глубины, ощущается какая-то формально-внешняя трактовка исполняемого.

И вот новая встреча. За эти десятилетия пианист стал одним из первых в мире, пластинки с его записями высоко котируются у любителей музыки на всех континентах. Бетховен, Шуман, Брамс, Шопен получили в его исполнительском творчестве яркое и своеобразное толкование. Но пластинки были записаны раньше. А каков Аррау теперь? Не наложил ли возраст печать на его не-

укротимую силу и энергию? Не встретим ли мы лишь «фрагменты» былого Аррау? С таким чувством шли давние почитатели его таланта на концерты в Большом зале консерватории. Правда, уже программы как будто говорили за себя. В первом концерте — пять труднейших сонат Бетховена, во втором (в сопровождении Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио под управлением Г. Рождественского) — оба концерта Брамса.

Но программы программами, а игра?

Оговорим сразу: не все в техническом отношении в равной степени удалось пианисту. Но в целом Аррау продемонстрировал блестящую пианистическую форму и показал, что он ничего не потерял как виртуоз, а главное — приобрел мудрость, зрелость интерпретации. Пианист не демонстрирует безудержного темперамента, не кипит, как юноша, но, подобно ювелиру, любующемуся через оптическое стекло гранями драгоценного камня, он, постигнув самые глубины произведения, как бы делится со слушателями своим открытием, показывая различные стороны этого произведения, богатство и тонкость мыслей, красоту чувств, в нем заложенных. И поэтому музыка в исполнении Аррау перестает быть поводом для демонстрации собственных качеств; наоборот, артист, как верный рыцарь композиторской идеи, как бы соединяет слушателя непосредственно с творцом музыки.

Программу первого концерта (27 мая) составили сонаты Бетховена: 13-я ор. 27, 14-я, «Лунная», 32-я ор. 3, 26-я ор. 81а и «Аппассионата».

В исполнении 13-й, Еs-dur’ной сонаты Аррау был предельно убедителен. Жизнерадостный характер Allegro, энергичный финал, подчеркивающий демократическое начало в творчестве Бетховена, прозвучали просто и непринужденно, а в медленных частях пианист проникновенно, с очень тонким использованием градаций фортепианной звучности поведал о лирических переживаниях, отнюдь не окрашенных в трагические тона и не претендующих на философское глубокомыслие. Романтическая взволнованность и приподнятость показали, что исполнитель далек от музейно-академического толкования классиков; он наполняет их творения живой горячей кровью.

В «Лунной» было много интересного, но в целом она меньше удалась Аррау. Первая часть вышла красивой, но несколько абстрактно-созерцательной, не насыщенной глубокой, всепоглощающей скорбью. Вторая часть показалась несколько тяжеловатой. Здесь не было отмеченной Ролланом «играющей, улыбающейся грации», которая создает пропасть между лирической исповедью первой части и романтическим взлетом финала. В отличие от бытующей у нас исполнительской традиции, в финале Аррау не делает крещендо на арпеджированных пассажах: кульминационные аккордовые пики возникают внезапно, и это ближе к авторскому замыслу. Пианист не злоупотребляет forte, очень ярко подчеркивая sforzato. Глубоко и ярко звучит вторая тема. И все же «температура» части кажется недостаточной. Это и не «поток горящей лавы», как характеризовал его Ленц, и не «дикая ночная буря» (Роллан). В схватке эмоции и воли пианист подчеркивает торжество последней. Такая концепция возможна, но слушатель остается неудовлетворенным, не получая того «жара страстей», который живет в музыке.

В первой части сонаты ор. 3, на наш взгляд, пианисту не хватало простоты. В главном мотиве основной темы оттяжка третьего звука (си) создавала ощущение напускного пафоса, неестественности и порой вызывала досадное чувство. Зато вторая часть — Ариэтта — была сыграна с огромным вдохновением и заставила вспомнить характеристику Антона Рубинштейна («полет в облака, душа возносится в высшие сферы») и меткое определение Роллана («Бесконечная грёза»). Пианист разворачивал в каждой вариации какие-то необыкновенно чистые, нетронутые пласты человеческого чувства, просветленного, глубокого, озаренного внутренним светом разума и согретого настоящим большим человеческим сердцем. Надо ли добавлять, что этого впечатления артист добивается феноменально многообразным использованием фортепианных тембров и звучаний, поистине оркестральной трактовкой инструмента.

Крупно, выпукло играет Аррау 26-ю сонату. Мы привыкли слышать ее чуть более скромной, нежной, пасторальной. Аррау раздвигает привычные рамки. Его «Прощание» приобретает не индивидуально лирический, а, скорее, трагедийный характер. И во второй части пианист выходит за рамки традиционного Andante, заключенного между двумя быстрыми частями; вся часть получает более значительный, монументальный характер. А в финале Аррау выражает такую степень ликования, такую квинтэссенцию радости, что становится ясным, почему музыка Бетховена так доступна миллионам сердец, которые слышат в ней и свое и вместе с тем всеобщее, всем людям присущее. Средства, которыми пианист достигает огромного впечатления: широкий динамический диапазон и стальной ритм, обнимающий всю музыкальную конструкцию.

Венчающая бетховенскую программу Аррау «Аппассионата» предстала перед нами как фреска, поистине грандиозного масштаба. Уже с первых звуков загадочного, ирреального pianissimo артист показывает как бы космический характер страстей и событий, изложенных в музыке. Аррау не расплескивает чувство, а словно 1 заключает его в стальные рамки своей воли, и кажется, будто именно такое исполнение имел в виду Роллан, когда охарактеризовал сонату, как «пламенный поток в гранитном русле». Пианист не злоупотребляет темпами: финал «Аппассионаты», к примеру, многие молодые пианисты у нас играют быстрее. Но в его игре ощущается огромная сила, внутренняя, концентрированная, не расходующаяся в виртуозных пассажах. Грандиозно звучит великое бетховенское творение у Аррау, звучит именно так, что вызывает аналогии с великими историческими событиями, с человеческими трагедиями, с прометеевыми мечтами. Достойный апофеоз бетховенской программы, «Аппассионата» представляет нам Аррау как большого художника, способного не просто поразить, аудиторию блеском своего мастерства, но и открыть самое сокровенное и важное в исполняемом произведении, которое обретает новую, еще неоткрытую силу.

С огромным подъемом провел наш гость брамсовскую

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Через сорок лет...

Содержание