Вероника Ильюшкина
Выпуск № 1 | 2019 (765)

Несбывшийся Hortus Deliciarum

Рецензия на книгу:
Набоков Н.Д. Старые друзья и новая музыка / перевод М. А. Ямщикова. СПб.: Реноме, 2018. 366 с.

Книги созданы для того, чтобы их читать.
Умберто Эко1

Мы не знаем Николая Дмитриевича Набокова. Alas!.. Музыковедческое сообщество не обращает на него пристального научного внимания. Его партитуры сложно отыскать в библиотеках, их записи, за редким исключением, недосягаемы. Но в первую очередь он именно композитор, над наследием которого продолжает насмехаться Мнемозина: оно забыто. И если до критических журнальных заметок о европейских и американских постановках опер Набокова можно добраться, то добраться до клавиров и партитур, особенно из России, трудно.

Живы воспоминания о Набокове. Сэр Исайя Берлин — большой друг Набокова, друг безжалостно честный, говорит о нем как о «плохом композиторе, но абсолютно очаровательном человеке» [6, 214]. Это было очарование ума, эрудиции, способности легко сходиться с людьми и принимать их, умения мыслить и быть, вопреки изломам судьбы, разделившей жизнь Набокова на три периода: русский, европейский и американский. Подвергает Берлин сомнениям и приятельские отношения Набокова с Игорем Фёдоровичем Стравинским. Разумеется, это частное и субъективное мнение, которое вполне может стать исходной точкой развития, раскручивания занятного музыковедческого сюжета: истории взаимоотношений Набокова и Стравинского.

Еще один сюжет — архивы американских университетов, которые хранят впечатляющие собрания музыкальных рукописей Набокова и его писем, дожидающихся заинтересованного исследователя. Кроме композиторской деятельности, Набоков занимался и деятельностью политической, был музыкальным критиком и писателем, обаятельным и безжалостным к себе и другим мемуаристом. Николай Дмитриевич, размышляя о своем пути, считал, что исследователю будут интересны его оперные и общественные достижения. Воля автора непреложна, но время и, что немаловажно, пространство (в случае этих заметок — пространство русской книжной культуры) порой распоряжается составляющими его событиями, не учитывая наших желаний. Что-то бесследно исчезает, что-то сохраняется. Таковы свойства памяти: индивидуальной, культурной, памяти поколений. Но есть особый вид памяти, который Умберто Эко называет «растительным» [9, 13], появившимся с изобретением письменности. Именно «растительная память» возвращает нам Набокова в его книгах, позволяет приблизиться к нему через чтение-диалог, разговор с тем, «кого мы не видим перед собой, кто <...> присутствует теперь лишь в виде письменности» [9, 14].

«Другим Набоковым» называет Николая Дмитриевича Иван Толстой в одной из программ «Радио Свобода», посвященной извилистому пути Набокова, — Ники, как именовал его И. Ф. Стравинский. «Другой» — значит по-прежнему находящийся в тени кузена-писателя Владимира Владимировича Набокова. Незавидное положение, особенно для человека, который очень интересно и изобретательно писал на английском.

Николай Набоков — автор трех книг: «Old Friends and New Music» (1951), «Igor Stravinsky» (1964), «Bagázh: Memoirs of a Russian Cosmopolitan» (1975). Они, кроме текста о Стравинском, доступны неравнодушному к литературной судьбе Николая Дмитриевича человеку в оригинале в глобальных сетевых пространствах. Читаются эти книги легко и с неподдельным удовольствием от общения с беспристрастным в суждениях автором, пытающимся осмыслить свою судьбу и живо и красочно описать происходившее с ним.

Перевод книги «Bagázh: Memoirs of a Russian Cosmopolitan» [4] был выполнен Е. Е. Большелаповой и М. А. Шерешевской и опубликован издательством журнала «Звезда» 16 лет назад, в год столетия со дня рождения Николая Набокова. Основному тексту в этом издании предпослана вступительная заметка М. В. Ледковской (племянницы композитора, живущей в Америке) — краткий очерк его жизни и творчества, необходимый русскому читателю, с «другим» Набоковым совершенно незнакомому, а музыковеду интересный тем, например, что Ледковская говорит о близости теоретических композиторских взглядов Набокова взглядам Бенджамина Бриттена и Игоря Стравинского. Очерк Ледковской — это набросок, эскиз портрета Николая Дмитриевича, штрихом к которому становятся приведенные ею слова самого

Набокова: «Моя жизнь — это сад наслаждений дружбой» [1, 8]. Метафоричное и выразительное суждение, в полной мере раскрывающееся в текстах Николая Дмитриевича. Суждение, которое очень хочется перенести в пространство книг, ведь жизни многих, кто еще не пал под натиском новой цифровой реальности, — это «сад наслаждений книгами». Чтение русской версии «Мемуаров русского космополита», набоковского «Багажа» — истинное читательское наслаждение. Набоков — голосами Большелаповой и Шерешевской — заговорил на прекрасном русском языке. Переводчики услышали его интонацию и бережно отнеслись ко всем лингвистическим и смысловым нюансам его текста, текста откровенного, часто — фривольного, не лишенного определенного рода снобизма. В недавно вышедших «Письмахк Вере» [2] (Вере Евсеевне Слоним) ВладимирВладимирович Набоков, упоминая своего кузена-композитора (на страницах набоковских трогательных писем супруге — Николая, Николаса и Нику), называет его «страшным душкой» и говорит, что в глазах некоторых он сам выглядит таким же снобом, как Ника. Издание книги «Багаж» не было научным, не содержало специальных музыковедческих комментариев, но стало для русского читателя обретением Набокова, его хорошего литературного текста и прояснением его биографии, в том числе творческой. В нем присутствовали неточности в транслитерации нескольких композиторских имен, в переводе некоторых названий музыкальных сочинений. Однако текст был прекрасно отредактирован А. К. Славинской, вычитан, — он не заставлял читателя вздрагивать и хвататься за карандаш при виде «Ричардов Штраусов», которых в недавно опубликованном переводе первой американской книги Набокова «Old Friends and New Music» [5] предостаточно.

Воспоминания Набокова, как и подобного рода тексты любого человека, и сами по себе не вполне достоверны. Нидерландский специалист по русской культуре и истории XX века Шенг Схейен в своей внушительной книге о Дягилеве [8] говорит следующее: «Мемуары Николая Набокова не отличаются точностью. Самого младшего сына Валентина [Дягилева] он именует Колей, в то время как его звали Сергеем, он постоянно ошибается и в ряде других моментов. Так, например, по его словам, Дягилев в 1924 году сказал, что Валентин “все еще сидит в тюрьме”, в то время как Валентин был арестован лишь в 1927 году. Впрочем, на протяжении многих лет эти слова об аресте Валентина оставались первым и единственным упоминанием драматических событий 1927 года» [8,515]. Но что эти обвинения в неточностях?.. Память — неверная подруга, особенно если пишешь «на расстоянии» от событий, фрагменты которых она хранит.

Итак, книга Набокова «Old Friends and New Music» добралась до русского книжного рынка и нашла своего читателя. Он возвращается в Петербург не в звуке, как ему хотелось бы, но в слове.

Николай Дмитриевич, в 1919 году вынужденно эмигрировавший из России, в «Мемуарах русского космополита» сказал: «Но я? У меня ничего нет. Подобно иудею из ранней диаспоры, я молюсь, чтобы Господь позволил мне “встретить следующий год в Иерусалиме”. Но мой Иерусалим — это Петербург. И хотя разумом я понимаю, что мне не суждено вновь оказаться там, в глубине своего сознания я не могу не молиться об этом» [4, 350]. В Петербург, точнее — Ленинград, и в Москву Набоков приезжал и, не узнав города и теперь уже советской России, описал этот опыт в книге «Багаж» совершенно по-стейнбековски. «Русский дневник» [7] Джона Стейнбека с предисловием Владимира Познера и фотографиями Роберта Капы в прошлом году ровными стопками заполонил все книжные магазины. Дневник остроумный, едкий и наблюдательный. С не менее остроумными книгами Набокова этого совершенно несправедливо не произошло. Но в случае с переводом «Old Friends and New Music» — это, как представляется, совсем не плохо по многим причинам.

Комментированный перевод книги «Old Friends and New Music» выполнен М.А. Ямщиковым — «физиком-теоретиком, поэтом и знатоком английского языка». Так говорит о нем Е.Б. Белодубровский — по собственному определению, «библиограф, археограф, краевед, мемуарист, эссеист, преподаватель русской литературы, член Союза писателей Санкт-Петербурга, предпочитающий на любом своем поприще эвристический метод познания окружающего мира» (см. [5]).

Узнав о выходе книги «Старые друзья и новая музыка», автор этих заметок страшно обрадовался и тут же раздобыл ее. Не так давно с почти первооткрывательским восторгом прочитав оригинальную версию книги, автор предвкушал и рисовал в воображении новую тропинку в своем «саду наслаждений книгами». Тираж, выпущенный издательством «Реноме», небольшой — 300 экземпляров, и очень скоро книга станет библиографической редкостью. Но «наслаждением» — нет, не станет: оно не сбудется. Наверное, у каждого библиофила есть такой уголок памяти, куда отправляются воспоминания о книгах, которым выпала нелегкая судьба — стать побочными детьми литературного процесса. Увы, книга, подготовленная Е. Б. Белодубровским как «научное [sic! — В. И.] издание», — книга именно с такой судьбой.

«Благодарю тебя, отчизна, / за злую даль благодарю! / Тобою полн, тобой не признан, / я сам с собою говорю» [3, 328], — строки из романа «Дар» Владимира Набокова, конечно, оказываются преодолены появлением в пространстве русской культуры нового перевода воспоминаний Николая Набокова, но что бы сказал сам Николай Дмитриевич, прочитав этот перевод? Что бы сказал он, взяв в руки эту книгу, дурно изданную, неотредактированную и совсем не вычитанную? Книгу, в которой воспоминания Набокова прерываются эмоциональными, полными автобиографических сведений очерками Е. Б. Белодубровского, нескромно приведенными внутри текста автора. Нет сомнения в том, что «книга страхует нашу жизнь и служит маленьким предвосхищением бессмертия» [9, 16], но как неловко быть неправильно понятым. От этого, разумеется, не застрахован ни один пишущий человек. Как неловко читателю становится оттого, что автору со всей очевидностью приходится делить пространство своего текста с публикатором, который своими небезынтересными, но разрушающими текст Набокова очерками отвлекает читателя от нетривиальных размышлений Николая Дмитриевича о Дягилеве, Нижинском, Стра-винском, Прокофьеве, Шостаковиче, Кусевицком и не только. Перед нами именно литературный текст, но Набоков, красноречивый и тонкий, умело манипулирующий своим текстом лингвистически, в русском варианте книги становится косноязычным. Не сказать бы — безъязыким. Похоже, что, вернувшись в отечество, можно потерять язык. О таком ли возращении мечтал Набоков? Те, кто знаком с русскоговорящим Набоковым по переводу Большелаповой и Шерешевской, не узнают его. Это — действительно другой Набоков. Он забывчив, рассеян и неточен. У него трудности с воспроизведением имен: отчим Ники — Николай фон Пейкер вдруг становится Паукером, Штрауса он зовет Ричардом. Он путается в половой принадлежности своих героев даже в рамках одной страницы текста: говорит о «Нежданове» — «лирическом сопрано», и о «Збруеве» — «прекрасном контральто», называет опус Рахманинова «болезненно скучной “Полишинелью”». Читателю не до смеха, — это другое чувство, чувство бессилия и сожаления. Книги стареют, несомненно, но некоторые книги умирают, не успев появиться на свет. Текст Набокова мертв. Возможно ли воскрешение «Старых друзей и новой музыки»? — Да, но в другом переводе, с иным комментарием, с редакторским и корректорским вторжением и участием в этом процессе профессионального переводчика-музыковеда.

Музыковедческое вмешательство во фрагменты набоковского текста, содержащие разговор о музыке и ее устройстве, во фрагменты музыкально-описательные было необходимым. Вопрос перевода музыкальных терминов острее всего нуждается в критических замечаниях в издании Белодубровского — Ямщикова. Воспоминания Набокова ценны, поскольку позволяют понять и осмыслить его музыкальные симпатии и антипатии; они необходимы музыковедам, которые могли бы по ним начать восстанавливать картину композиторского мира Набокова. Однако перевод терминов и всего, что попадает в категорию «музыковедческого», выполненный Ямщиковым, устрашает. За «малой триадой» угадывается минорное трезвучие, за «русскими рождественскими хоралами» — колядки, за пением «в параллель секстами» — пение параллельными секстами, за «секцией виолончелей» совершенно точно стоит их же оркестровая партия. Термин «гармоническая фактура» получает прямой перевод с английского — текстура (texture), но не всегда. Бывает он и «гармонической структурой». Появляются и новые термины. Например, «секционная форма». О «четырехчастном и двухчастном тактовых размерах» и музыкальной «прямоугольности» говорить неловко, но, с сожалением, приходится. Они существуют! Существуют на равных с «четвертым увеличенным интервалом» — всего лишь квартой. Разгадать ребус «модулирования двойных остановок» при скрипичной игре невозможно, как невозможно поверить тому, что «imitative counterpoint» — это «стиль неоригинального контрапункта», к которому «Прокофьев питает особую нелюбовь».

Читателям, которые действительно хотят узнать Набокова через его книгу, следует обратиться к его оригинальному тексту «Old Friends and New Music». Он остроумен, витиеват и притягателен. В нем — первые музыкальные впечатления Набокова, которые он впитывал в «замке» НабоковыхПейкеров в Любче, «вдыхая» музыку через окно своей спальни. Он был удивительно восприимчивым ребенком, пытавшимся осмыслить мир и его «звучание», и эта восприимчивость позволила ему стать человеком созидающим, творящим в звуке и слове. В этом тексте действительно существуют друзья Набокова и — главное — музыка, с которой он был связан всю свою жизнь, несмотря на попытки политической деятельности, которые его от музыкально-прекрасного отвлекали.

Безусловно, Евгений Борисович Белодубровский заслуживает благодарности. Он вместе с переводчиком Михаилом Александровичем Ямщиковым трудился над текстом Набокова 25 лет (1993–2018), не теряя интереса к теме, и с выходом книги подоспел к 115-летию со дня рождения своего героя. Но не всякий был бы рад такому подарку, преподнесенному на рождение. 

«Бесспорно, что никогда еще книг не печаталось столько, сколько в наше время» [9, 17], и эпоха падения грамотности (Decline of Literacy) многое стерпит; но на рождение хорошо бы получать подарки, которые и в руках приятно держать, и внутрь приятно заглядывать. О том, что обнаруживается «внутри» перевода книги Набокова, уже сказано; остается добавить несколько слов о ней как издательском проекте. «Не останемся же [мы] безучастными к ощущениям, испытываемым кончиками пальцев при соприкосновении с книгой», правда? [9, 31]. Издательство «Реноме», по всей видимости, о читательских ощущениях не задумывалось и сделало из стильно выглядящих в американском оригинале воспоминаний Набокова нечто неприглядное. Держа в руках книгу-впервые-на-русском Набокова, вспоминаешь опыт общения с каким-нибудь наскоро сляпанным кафедральным околонаучным сборником, но в нем, пожалуй, опечаток меньше, а здесь — почти на каждой странице, начиная с первой. Обложка, шрифты, дефекты...

Безусловно, переводные книги надо читать, но хорошо бы при этом не становиться раздосадованным критиком, с читательской тоской вынужденным запрятать русскоязычную книгу Набокова подальше, чтобы с глаз долой и из сердца вон. Так пополняются полки нужных, но изувеченных книг; хорошо, что автор об этом не узнает.

 

Литература

  1. Ледковская М. В. [Вступит. статья] // Н. Д. Набоков. Багаж. Мемуары русского космополита. СПб.: Издательство журнала «Звезда», 2003. C. 5–8.
  2. Набоков В.В. Письма к Вере. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2018. 704 с.
  3. Набоков В.В. Стихи. СПб.: Азбука, АзбукаАттикус, 2018. 352 с.
  4. Набоков Н. Д. Багаж. Мемуары русского космополита. СПб.: Издательство журнала «Звезда», 2003. 368 с.
  5. Набоков Н.Д. Старые друзья и новая музыка. СПб.: Реноме, 2018. 366 с.
  6. Найман А.Г. Сэр. М.: ЭКСМО-Пресс, 2001. 320 с.
  7. Стейнбек Дж. Русский дневник. М.: Издательство «Э», 2017. 320 с.
  8. Схейен Ш. Сергей Дягилев. «Русские сезоны» навсегда. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2017. 608 с.
  9. Эко У. О «растительной» памяти // У. Эко. Растительная память, или Почему книга помнит все. М.: Слово/Slovo, 2018. C. 7–31.
  10. Эко У. О трудах и днях коллекционера // У. Эко. Растительная память, или Почему книга помнит все. М.: Слово/Slovo, 2018. C. 61–75.
  11. Эко У. О шедевре неизвестного // У. Эко. Растительная память, или Почему книга помнит все. М.: Слово/Slovo, 2018. C. 199–213.
  12. Nabokov N. Bagázh: memoirs of a Russian cosmopolitan. New York: Atheneum, 1975. 307 p.
  13. Nabokov N. Old friends and new music. Boston: Little, Brown and Company, 1951. 294 p. 

 

Примечания

Hortus Deliciarum – Сад наслаждений (лат.).

Комментировать

Личный кабинет