— Вы ведь не служили в армии, да? Находясь в сомнамбулическом состоянии, sog­nan­do, в бессмысленной пустоте, в унылом пейзаже за Северным полярным кругом, мысленно возвращаешься к прошлой жизни «на гражданке». С поэзией Аронзона я познакомился в 1976 году; желание поработать с этими текстами вызревало как-то нехотя, постепенно. Мы с некоторым количеством сослуживцев по духовому оркестру образовали вокально-инструментальный ансамбль, которому требовались репетиции в Доме офицеров. Там у меня была возможность время от времени оставаться наедине с самим собой, с пианино.

Моя старшая подруга, детский писатель, в анамнезе египтолог, женщина с экзотической внешностью и не менее экзотическим именем Самуэлла Иосифовна Фингарет, подарила мне машинопись стихов Аронзона. Они, естественно, не публиковались, ходили в самиздате. Не знаю, была ли она знакома с Аронзоном, скорее всего, да, была.

— От нее вы и узнали о существовании Аронзона?

— Да. И посвятил ей мой цикл. Леонид Аронзон был поэтом, известным, как говорится, в узком кругу. Но как измерить эту узость? И Ленинград, и Москва — маленькие города. Аронзон умер пятьдесят лет назад; интерес к нему не ослабевает — но и не возрастает. Он прожил всего тридцать лет и написал не так уж много. Среди моих сверстниц, которых я помню юными консерваторками, девами, увенчанными цветами, есть преданные его фанатки.

В Аронзоне меня поразила в первую очередь его классичность, безукоризненная, по видимости традиционная форма стиха. Наличие рифмы, сонет, базовые стихотвор­ные размеры. Во второй половине модернист­ских 1970-х (я говорю сейчас о неподцензурной поэзии) это казалось чем-то необычным. Сегодня я почти уверен в том, что его стихи не поддаются омузыкаливанию. Они самодостаточны. Не могу удержаться — мысленно становлюсь на табурет, чтобы продекламировать:

Вокруг лежащая природа
метафорической была:
стояло дерево — урода,
в нем птица, Господи, жила.
Когда же птица умерла,
собралась уйма тут народа:
— Пошли летать вкруг огорода!
Пошли летать вкруг огорода,
летали, прыгали, а что?
На то и вечер благородный,
сирень и бабочки на то!

Вот про что это? Как положить это на музыку? Но эти строки врезались мне в память едва ли не с первого раза, хотя я плохо запоминаю что бы то ни было.

— Вы говорили, что почему-то именно Аронзона запоминали без усилий. Возможно, как раз потому, что его стихи музыкальны и ритмичны сами по себе?

— Может быть. Четкий синтаксис, почти нет излюбленных Бродским анжамбеманов. В сравнении с Бродским стихи Аронзона кажутся более простыми. Но содержательно они не так уж просты.

— Вы сами выбрали семь стихотворений?

— Естественно, сам. Но не помню, семь или шесть.

— Вы понимали, для кого вы пишете эту вещь?

— Не знаю. Для Самуэллы, наверное.

— В армии не было шансов это исполнить?

— Нет.

— Какого пения вам хотелось вчера от Бог­дана Волкова?

— Скорее Юродивый, чем Неморино. Во­об­ще, меньше оперной аффектации. Но я не хо­тел давить на него — хотел, чтобы и он проявил инициативу.

— Опишите, пожалуйста, героя этого цикла.

— Там нет героя. Я могу про какие-то свои сочинения тремя словами сказать, о чем они. Здесь — нет.

— Раз нет героя, спрошу про рассказчика, певца: он несчастен в этой песне?</