Пролог

«Жемчужина» Германии, Веймар уже с ХVI ве­ка занимал одно из ведущих мест в культурной жизни Европы. Город Лукаса Кранаха и Иоганна Себастьяна Баха, Иоганна Готфри­да Гердера и Кристофа Мартина Виланда, Иоганна Вольфганга Гёте и Фридриха Шиллера особенно расцвел в эпоху романтизма, когда в нем поселилась дочь императо­ра Павла и императрицы Марии Фёдоровны, юная жена наследного принца Карла Фрид­ри­ха Саксен-Веймар-Эйзенахского Мария Пав­ловна (1786–1859).

«Веймарская эпоха» великой княгини началась в 1804 году, когда после проведенного в Павловске медового месяца супружеская пара приехала в Германию. Молодую герцогиню приветствовали Шиллер и Виланд, отметившие необычайное обаяние, ум и талант Марии Павловны. Шиллер сочинил в честь нее пьесу, поставленную в Королевском театре 12 ноября 1804 года. Виланд пророчески писал: «Она невыразимо обаятельна и умеет соединить прирожденное величие с необыкновенной любезностью, деликатностью и тактом в обращении. <…> С нее, наверное, начнется новая эпоха Веймара» [5, 4]. Так и случилось: новую эпоху знаменовали создание «веймарского литературного кружка», в котором йенские профессора читали лекции, занятия логикой, историей и философией с профессором Керстнером, беседы с протоиреем Стефаном Карповичем Сабининым, личностью незаурядной — бого­словом, археологом, переводчиком, отцом пианистки Марфы Сабининой.

Еще в 1842 году Марии Павловне пришла в голову мысль привлечь в Веймар Листа, что и осуществилось в 1848-м и снова подняло славу небольшого города в музыкальном отношении, сделав его настоящей столицей музыкального романтизма. Этому возвышению сопутствовали в высшей степени романтичные истории.

Илл. 1. Исторический вид Веймара. Гравюра на стали, около 1850 года
Fig. 1. Weimar historical city view, steel engraving, around 1850
Фото: wikimedia.org

22 октября 1831 года семнадцатилетний амбициозный пианист из Мюнхена Адольф фон Гензельт приезжает в Веймар, чтобы учиться по стипендии короля Людвига I Баварского у одного из самых модных и дорогих форте­пианных педагогов того времени Иоганна Непомука Гуммеля. За несколько лет до этого от уроков Гуммеля были вынуждены отказаться Роберт Шуман и Ференц Лист: у них не было 20 талеров в час, чтобы оплатить их. Гензельт, однако, не ценит этого редкого шанса, не щадит он ни Гуммеля («отсталый консерватор!»), ни Веймара. Через полгода, получив от Марии Павловны 40 талеров за ис­полнение Концерта своего учителя, он уезжает из города, оставив уничижительный отзыв о его атмосфере: «Фимиам Веймара мне противен!» [17, 89]. О чем, в сущности, он говорит? О культе Гуммеля, о культе великой княгини, покровительницы искусств, а может быть, о сладком воздухе города над Ильмом, которому так свойственно было застаиваться?

Гензельт все же приедет сюда еще раз, в сентябре 1836-го, чтобы выступить с триум­фом перед великой княгиней и Гуммелем в Бельведере, сыграть свою «Поэму любви» — и увлечь за собой жену знаменитого веймарского врача Карла Фогля, тридцатитрехлетнюю Розали, которая, оставив мужа и четырех детей, бежит с двадцатитрехлетним юношей, чтобы в октябре с ним обвенчаться. После этого события Гензельту и Розали въезд в Веймар будет заказан, и им ничего не останется, как удалиться в Петербург — английская газета «The Musical World» вскоре назовет этот город Пианополисом [17, 56].

Но романтическая бацилла «музыкально­го анархиста», как называл Гензельта Гуммель, дала свои всходы. Не пройдет и 12 лет, как в Веймар бежит из России, преодолев все преграды и опередив на полдня полицейское преследование на границе, другая пара: Ференц Лист и Каролина Витгенштейн. И перед веймарским двором, веймарскими лютеран­ским и православным приходами, вей­мар­скими обывателями встанет дилемма: «Принять ли любовников, преступно нарушивших земные и церковные законы, — или отверг­нуть их?» После некоторых колебаний, противореча брату, Николаю I, Мария Павловна решает: принять! Скрепя сердце, после раздумий, занявших два года, с этим решением соглашается ее духовник, отец Стефан Сабинин. Для Листа, княгини Витгенштейн и ее десятилетней дочери выделяют трехэтажный дом бывшего французского посланника неподалеку, в Альтенбурге. Веймар становится постоянным местом жительства Листа на следующие десятилетия.

О Веймарском периоде жизни Листа сохранилось множество воспоминаний и документальных свидетельств. В предлагаемом читателю очерке мы представим музыкальную жизнь города, процветавшую вокруг его фигуры, как она запечатлелась в памяти двух незаурядных дам, учениц великого пианиста — Марии Калерджи-Мухановой (1822–1874) и Марфы Сабининой (1831–1892). Можно без преувеличения сказать, что, вторгшись в их существование, подобно комете, Лист изменил орбиты их судеб.

Мария Калерджи-Муханова и ее письма к дочери

Мария Фёдоровна Калерджи-Муханова, дочь героя Бородинского сражения немецкого генерала Карла Фридриха Нессельроде-Эре­шо­вена (1786–1869) и знатной польской дворянки Теклы Наленч-Гурской (Tekla Nałęcz-­Górska, 1795–1848), была дивно хороша собой. Князь Вяземский, устроивший брак ее родителей, писал о ней:

Польская и немецкая стихия сливались в ней, но друг друга не изглаживали и не поглощали. Каждая из них выдавалась в стройной яркости своей. В ней была и вкрадчивая прелесть сарматской женственности, и тихое поэтическое сияние германской Туснельды ¹. Предайте к этому блеск французского образованности, живую игривость ума и разговорчивость, и можно легко понять, что она должна была занять исключительное и почетное место везде, где бы она ни показалась [8, XV–XVI].

Илл. 2. К. Деллесер. Портрет Марии Калерджи
Fig. 2. C. Dellesert. The portrait of Maria Kalergis
Фото: wikimedia.org

Жизнь Марии напоминала авантюрный роман. В шесть лет, после развода родителей, она вместе со своей младшей сестрой была удочерена дядей отца, российским канцлером Карлом Робертом Нессельроде и его женой Еленой Дмитриевной Сверчковой, чью фамилию и получила: «Граф и графиня чрезвычайно любили их и воспитывали как своих собственных дочерей» [6, 188]. В 17 лет была выдана замуж за греческого торговца ² Ивана Калерджи (Яна Калергиса):

Он имел слишком смуглую внешность, был на восемь лет старше, но обладал миллионным состоянием. Его прошлое также было неясным. Рассказывали, что его приговорили к галерам за изнасилование, которое он когда-то совершил. Однако Калергис имел аристократическое происхождение, и его родословную можно было проследить до XVI ве­ка. В январе (15-го числа) 1839 го­да эта совершенно несочетаемая пара поженилась. Щедрый муж предложил жене 600 000 рублей на торжество. Несмотря на это Мария почувствовала непреодолимое отвращение к нему и уже во время их медового месяца, не об­ращая внимания на то, что она была на чет­вер­том месяце беременности, сбе­жала. Калергис обвинял ее во флирте с пианистом Сигизмундом Тальбергом и не был уверен, что именно он явля­ется настоящим отцом ребенка, который вскоре должен был появиться на свет. После того как Мария родила дочь, пара больше не встречалась. Канц­лер Нессельроде прокомментировал его отъезд словами: «Мария вздохнула свободнее после отбытия своего домашнего тирана, не очень мягкого, как называет его кузен из Варшавы <…> Калер­гис — безумец, достойный жалости и, предположительно, с богатым прошлым» [19, 272].

Получив немалое денежное содержание от му­жа (30 000 рублей в год) и живя раз­дельно без развода, Мария Калерджи пере­еха­ла сначала в Варшаву, где сводила с ума польских аристократов и художников, в том числе Цип­риана Норвида, написавшего ее прекрасный карандашный портрет. Полити­ческие симпатии Марии всегда были на стороне Польши:

Поляков и полек в «графине Нессельроде» привлекала необычайная сме­лость ее суждений и неудовольствие, рез­ко высказываемое против правительства. Многие скомпроментированные и даже осужденные поляки находили у нее поддержку и защиту [6, 190].

В 1847 году Калерджи отправилась в Париж, где стала хозяйкой литературного салона, завсегдатаями которого были Генрих Гейне, Александр Дюма-сын, Теофиль Готье, Альфред де Мюссе, Виктор Гюго и Эжен Сю (последний стал ее любовником и написал о ней роман, где вывел ее под именем Адриенны Кардовиль). Каждый из посетителей салона посвятил «белой сирене», как ее называли, литературный шедевр: в ироничном стихотворении «Белый слон» Гейне изобразил безнадежную любовь индийского животного к северной красавице, Готье воспел ее снежно-холодную красоту в поэме «Ярко-белая симфония», Норвид — в драме в трех актах «Перстень великой дамы». Своеобразнее всех поступил Гюго, сделав Марию героиней политического памфлета «История одного преступления», где писал о ней так:

Мадам Калергис — красивая русская женщина, которые сейчас у нас в моде, белая и веселая, большая, как дракон, с ямочками, как у мадам Помпадур, играет на фортепиано самыми красивыми руками в мире, влюблена в Кавеньяка ³, что создает ей политическое положение, является незаконной (?) дочерью месье де Нессельроде, женой грека, осужденного на галеры за изнасилование, считается шпионкой, и ее часто посещает лучшее парижское общество [9, 273].

Или еще откровеннее:

Госпожа К. — русская, веселая, статная, белокурая, белотелая, причастная к темным политическим интригам; она хра­нила у себя и охотно показывала ла­рец, полный любовных писем графа Мо­ле ⁴; шпионка по призванию, совершенно обаятельная и очень страшная [9, 445].

Слухи о том, что Мария Калерджи — русская шпионка, были постоянны и, вероятно, справед­ливы. О ее любовных связях ходили разнооб­разные сплетни, также, вероятно, небезосновательные. Польский писатель Ежи Ян­ков­ский оставил яркие описания ее образа жизни:

Мария Калергис принадлежала к ро­мантическим женщинам-призракам, которые путешествовали по всей Евро­пе, от Парижа до Санкт-Петербурга и от Лон­дона до Рима, подолгу останавливаясь на модных курортах. Их обычно сопровождала свита поклонников, состоявшая, как правило, из художников и аристо­кратов. Художники воспевали их прелести, а аристократы оплачивали счета.

Ее небезосновательно считали одной из самых красивых женщин эпохи романтизма, а художница Сандерс ⁵, ее портретистка, писала:

«Подобная модель — удачная находка для художника, так случилось и со мной... Этот золотистый оттенок волос, столь характерный для моделей художников венецианской школы... А гла­за... Зрачки — две пармские фиалки» [19, 271].

Виконтесса де Жанзе ⁶ была схожего мнения:

Она была прекрасной дамой во всех отношениях, с очень правильными чертами лица, изящным ртом, голубыми и живыми глазами, ослепительно белым цветом лица, высокая, довольно упи­танная, ее лебединая шея с несравненным изяществом склонилась между круглыми плечами прекрасной линии, ее голова была маленькой и стройной [19, 271].

Жизнь этой женщины была окутана некой тайной и вызывала самые разные мнения. В глазах графини Розалии Ржевуской ⁷ Калерджи была почти весталкой:

<…> безупречна в своем поведении, но можно предположить, что в ее жизни были моменты, когда, не признаваясь себе в этом, она, вероятно, жалела, что довольствовалась лишь платоническими дарами [19, 271].

Сын Александра Дюма придерживался мнения, согласно которому «находясь в самом центре большого мира, она жила в одиночестве и вдали от его соблазнов <…> и ее жизнь, такая молодая, уже была поэмой любви, покорности и самопожертвования» [19, 271].

Совсем иначе считал граф Гораций де Виель-Кастель ⁸, по словам которого Мария Калергис и две ее кузины, графиня Лидия Нес­сель­роде ⁹ и княгиня Надежда Нарышкина ¹⁰, решили создать паевое общество разврата и вербовали в него молодых писателей и художников. Это мнение разделял и поэт Генрих Гейне, назвавший Калергис «пантеоном, где отдыхают великие люди». Наконец, не было недостатка и в тех, кто считал ее шизофреничкой [19, 271].

Еще в детстве Мария проявила большие музыкальные способности. Игре на фортепиано она обучалась сначала, до 1838 года, у Шарля Майера, а затем, в 1846–1848-м, у Фридерика Шопена (и, по словам Ганса фон Бюлова, считалась его лучшей ученицей). Довольно скупой на похвалы, Шопен писал о ней:

Я преподаю мадам Калергис; она действительно играет очень красиво и пользуется большим успехом в большом парижском мире [18, 497].

Юрий Арнольд ¹¹ пишет, что она «принадлежала к самому близкому кругу друзей Листа и Шопена» [4, 61]. В 1843 году в Варшаве Мария познакомилась с Ференцем Листом, и вскоре у них вспыхнул бурный роман, с перерывами продлившийся до 1850 года [10, 18–19]. Лист писал ей, как он полагал, на прощание:

Мы расстались в молчании, которое, вероятно, не смогут нарушить ни наши письма, ни наши разговоры; ну и что? Высшие порывы духа и глубочайшие волнения сердца не имеют ничего общего с ходом повседневных дел и маленькими людьми, которые окружают нас, а иногда и просто душат <...> Если минуты, проведенные в Бадене, напомнят вам об этом, сыграйте, пожалуйста, несколько тактов «Warum» [Шумана] в Варшаве. Я пришлю вам каденцию к этому произведению, и мы дадим ему название, если вы позволите: «Warum nicht?» [19, 275].

Однако это прощание не было окончательным. В 1860 году они встретились вновь, и возвышенные романтические отношения с Листом продлились до самой смерти Калерджи [13, 256–257].

В 1863 году, после смерти Яна Калергиса, она, изумив всех, вышла замуж за трид­ца­тилетнего героя Крымской войны Сергея Муханова и переехала в Варшаву, где ее супруг, оберполицмейстер Варшавы, стал директором местного театра. Мария Муха­нова-­Калерджи оказала заметное влияние на развитие музыкальной культуры в Варшаве, основав вместе с Монюшко Варшавское музыкальное общество (позднее — Варшавская филармония) и став соучредителем Вар­шавского музыкального института (ныне Музыкальный университет имени Фридерика Шопена).

Главным, как видится сегодня, в характере Марии Калерджи-Мухановой была не магическая власть над мужчинами, а фанатическая преданность музыке. Потому близкие отношения связывали ее не только с Листом, но и со множеством музыкантов: с Вагнером и Козимой фон Бюлов, Таузигом, Бюловым, Монюшко, Сметаной; знала она Николая Рубинштейна, Иоахима, Ременьи.

Калерджи была великолепной пианисткой, чью игру ценили Теодор Лешетицкий и Ганс фон Бюлов. В ее исполнительской манере отмечали элегантность, мягкое туше, пластичность:

Калерджи была одной из самых блестящих и интересных женщин своего времени. Ее имя пользовалось известностью в лучших салонах Петербурга, Парижа и других европейских городов. Музыканты-профессионалы дорожили ее мнением и распознавали в ней артистку, и притом артистку первого ранга [1, 44].

Ссылаясь на прессу того времени, А. Д. Алексеев пишет:

Величественная, полная грации, чувства собственного достоинства и уверенности в силе своего таланта, она подходила к инструменту, медленно стаскивая перчатки, и великолепной прелюдией — мужественной и в то же время проникновенной, подготовляла присутствующих к исполняемой пьесе. В ее игре было много свободы, широты, подлинно виртуозного блеска и размаха. Тон у нее был певуч и звучен [1, 45].

А. Потоцка рассказывает о соревновании Лешетицкого с Калерджи, состоявшемся вскоре после его прибытия в Петербург осенью 1852 года:

Графиня Калерджи была женщиной впечатляющей внешности. [Поначалу] она отнеслась к Лешетицкому с изрядным высокомерием. Сохраняя самооб­ла­дание, она держалась в стороне от всех, пока наконец не подошла к роя­лю и, медленно сняв длинные перчатки, приготовилась играть. Ее музыкальное и в то же время мужественное прелюдирование предвещало, какой будет ее интерпретация выбранных композиций. Она сыграла «Норма-фантазию» Листа ¹² и другие пьесы. Ее игра отличалась размахом, широким подходом и глубоким тембром, которые иногда считаются исключительно мужскими чертами. Ее исполнение бы­ло блестящим и свободным. Игра произвела на слушателей такое впечатле­ние, что Лешетицкий не рискнул выступить после нее со своим обычным репертуаром и попросил дать ему темы для импровизаций. И только после того как он завоевал себе у публики авторитет удачной импровизацией (это были русская народная песня «Ванька-Танька» и две арии — одна из «Гугенотов» и вторая из «Дон Жуана»), молодой артист сыграл несколько собственных и чужих произведений. Калерджи очень тепло отнеслась к Лешетицкому и просила его посвятить ей какое-нибудь из своих сочинений. «Если я напишу что-нибудь слишком трудное для себя самого», — ответил тот учтиво. Впоследствии Лешетицкий посвятил ей свое «Perpetuum mobile» [21, 183–184].

Помимо игры в салонах, Калерджи выступала в благотворительных концертах еще с 1830-х. Во время Крымской кампании она играла в пользу госпиталей действующей армии ([2, 185], [7, 289]).

Бо́льшую часть времени эта романтичная путешественница проводила в музыкаль­ных поездках по Европе, останавливаясь в Ри­ме, Париже, Мюнхене, Лейпциге, но главными центрами притяжения для нее были Вей­мар и Петербург. В первом городе она бывала каждое лето, занимаясь с Листом, во вто­ром прошли ее детские и юношеские годы. Лист проигрывал с ней на фортепиано все свои новые сочинения, высоко ценя ее му­зыкальность и вкус. Она присутствовала на всех германских премьерах его произведений, среди которых особо выделяла духовные оратории.

В Отделе рукописей РНБ хранятся «Письма Марии Мухановой к дочери», переведенные с французского в 1922 году одним из бывших директоров ИРМО, инженером-­электриком М. М. Курбановым ¹³. В отличие от полного текста писем, опубликованных в 1911 году в Лейпциге [20] ¹⁴, этот документ содержит только отрывки, касающиеся му­зыкальных впечатлений, в том числе от поездок в Веймар и от петербургской музыкальной жизни. В них описываются суаре у великой княгини Елены Павловны, упоминаются Антон и Николай Рубинштейны, Генрих Венявский и Александр Дрейшок, Карл Таузиг и Ганс фон Бюлов, Станислав Монюшко и Рихард Вагнер. Но главным героем в них, конечно, является Лист.

2 июня 1870 года, после празднования столетнего юбилея Бетховена, устроенного Листом и Всеобщим германским музыкальным союзом, Калерджи пишет со скрытой иронией и искренним восхищением:

Мы бегали с одной репетиции на дру­гую, не дав [себе] время поесть, и по­всюду все [залы] были наполнены слу­шателями, которые ловили всякий слу­­чай, чтобы устроить горячие овации Листу ¹⁵.

В конце июня 1870 года перед отъездом из Веймара Мария подводит итог своего пребывания в этом городе:

Что тебе рассказать о Веймаре! Жизнь там богата впечатлениями. Осуществление музыкальное на наивысшей точке, всякий хочет слушать и чтобы его слушали. Неутомимый Лист исполня­ет самые разнообразные просьбы. Компо­зиторы, директора, певцы, виртуозы приходят к нему за поддержкой и за советом. У него находится время и расположение для всех великих и малых. Представь, он имеет доброту проигры­вать со мной свои последние ма­ну­скрип­­ты. <…> Если Лист останется верен своему трехмесячному веймарскому пребыванию, я буду приезжать каждый год на 6 недель карнавала. Но без всяких предположений. Ему 60 лет в октябре, и я беспокоюсь за него, который со своей стороны полон мрачных предчувствий ¹⁶.

Но тут же, противореча себе, свидетель­ствует:

<…> Лист показывает пример удивительной деятельности — он удваивает силы всех, кто к нему приближается, причем совсем не теряет своих. «Wer rastet, der rostet (кто недвижим, тот покрывается ржавчиной)», — сказал герцог, и это очень подходит к таким сильным натурам ¹⁷.

В июне следующего, 1871 года она пишет из Веймара, куда приехала вновь:

Веймар. Июнь 1871.
Лист играет значительно лучше, чем когда-либо; он делается все более великолепным и более добрым. Его оратория «Христос» будет в религиозной музыке тем же, чем служат Нибелунги в драме. Много молоденьких пианисток приютились под его крыльями. <…> В тишине улиц, которую никакой экипаж не нарушает, слышны со всех сторон упражнения на рояле.

Игра Листа все более вдохновенна и совершенна. Мы сопровождаем его целой свитой от одного рояля до другого. М-ль Mericke исполняет произведения этого несравненного гения с умом и с глубоким чувством, что ставит, по моему мнению, ее выше всех официальных виртуозов.

На будущей неделе мы отправля­емся в Йену слушать Реквием Листа и возобновить вечера с профессорами прошлого года ¹⁸.

Одна из записей о Веймаре и Листе, обращенная к дочери, касается исполнения оратории «Христос»:

Веймар. Май [18]73
Почему же ты не послушала оратории «Христос»! Такая католическая душа, как твоя, должна там найти неисчерпае­мые наслаждения; это, без сомнения, шедевр Листа и христианской веры ¹⁹.

В последний раз Мария Калерджи была в Вей­маре в сентябре 1873 года:

Веймар. Сентябрь [18]73
Праздник в Вартбурге ²⁰ оставил мне воспоминания поэтического сна, продолжительного, чудесного и очень немецкого ²¹.

Больше она не приезжала в Веймар и не встре­чалась с Листом. В последнем письме, которое она ему писала, между прочим говорится: «Жить воспоминаниями о Вас — это род существования, которое мне дает известное успокоение» ²².

В конце перевода отрывков из писем М. М. Курбанов приводит цитату из монографии о Листе французского музыковеда Ги де Пурталеса:

<…> может быть, эта искательница счастья любила искренне только одного Листа. Он хранил тщательно ее письма, где угадывалась вся целомудренная неж­ность, которой они оба были про­­ник­нуты и которая предохраняла их от ис­тощения страстью. Он перечитывал од­но, проникнутое этими тончайшими чув­ствами, которые его притягивали к ней в преклонные годы: «Итак, в прос­том „мерси“ я резюмирую много чувств, очень старых, очень молодых, страстно восторженных и всегда почтительных, которые нужно переждать, побеждать и молчать <…>» ²³.

Последние годы Калерджи тяжело и мучительно болела. 22 мая 1874 года она скончалась у себя дома в Варшаве и была похоронена рядом со своим отцом на кладбище Повознки.

17 июня 1874 года Лист устроил проща­ние с Марией Калерджи в Веймаре. Вот как описывает это торжественное событие Ги де Пурталес:

Это торжество было назначено на 17 июня в зале дома тамплиеров ²⁴, окруженном великолепным парком; высоко был воздвигнут катафалк из зелени, на высоте которого на горе из цветов был помещен портрет «Белой феи», писанный Ленбахом ²⁵. 150 приглашенных собрались там, между которыми бы­ли король и королева Вюртембергская, гол­ландская королева и Козима Ваг­нер в трауре. Аббат Лист служил эту му­зыкаль­ную мессу, ритуал которой состоял из 5 частей, все его сочинения: Реквием для 4 мужских голосов, «Молитва ребенка при его пробуждении» для трех женских голосов, «Легенда св. Сесилии» и наконец Элегия. Так чествовали память этой романтической путешественницы, обворожительной ученицы Шопена и идеальной сестры великого аббата, который, рассказывая одному из своих друзей об этих духовных поминках, сказал: «В ней была какая-то особенная таинственная нотка, аккорд которой восходит к небесам» ²⁶.

О Марфе Сабининой и ее мемуарах

Марфа Степановна Сабинина (1831–1892) — выдающаяся пианистка, певица, композитор, дирижер, ученица Клары Шуман и Ференца Листа; по выражению Ольги Лосевой, она прожила три жизни за свой 61 земной год [12, 15]. Родилась Марфа в Копенгагене, в многодетной семье православного священника Степана (Стефана) Сабинина, который, согласно семейной легенде, вел свой род от Антониды, дочери Ивана Сусанина ²⁷. Когда в 1837 году отец Марфы стал духовником великой княгини Марии Павловны в Веймаре, шестилетнюю девочку перевезли в Германию. Сначала она училась фортепианной игре у матери; затем, один за другим, сменились еще три педагога: один бил ее по пальцам линейкой; другая через полгода занятий уехала; третий — Иоганн Готлиб Тепфер — через два года отказался от продолжения занятий, заявив, что играет хуже своей шестнадцатилетней подопечной [12, 24]. Наконец в Лейпциге и Эрфурте Марфа попада­ет к Кла­ре Шуман [12, 25], а по приезде в Вей­мар за­нимается у Ганса фон Бюлова. В 1849 го­ду происходит встреча Сабининой с Ференцем Листом, который предлагает ей свои занятия. Интересно, что он учит Марту (так называет Лист свою ученицу) не только фортепианной игре, но и композиции и дирижированию. Еще в Лейпциге, обнаружив прекрасный голос, она берет уроки вокала у Полины Виардо и Софии Шлосс. В Веймаре Сабинина живет до 1861 года; преданная ученица Листа, она помогает ему во всех профессиональных делах и заботится о быте, выполняя функции секретаря ([15], [16]).

Илл. 3. Марфа Сабинина, 1850-е годы
Fig. 3. Marfa Sabinina, 1850s
Фото: wikimedia.org

Во «второй жизни» Сабинина переехала в Россию, где служила придворной пианисткой императрицы Александры Фёдоровны и учительницей фортепиано всех ее детей. В 1867 годы она стала одной из основательниц русского ордена Красного креста. В 1876 году, после начала Сербско-Турецкой и Русско-турецкой войн Марфа вместе со своей подругой, придворной дамой Марией Фредерикс ²⁸, уехала на фронт и стала фактически русской Флоренс Найтингейл ²⁹. Работая в госпитале, открытом на собственные и собранные средства, Марфа ступила в третий жизненный этап — этап милосердия и подвижничества.

В Отделе рукописей РНБ хранятся ее «Воспоминания о Листе» и дневники, кото­­рые Сабинина вела в 1847–1861 годах ³⁰. В от­личие от «Записок», «Воспоминания» не опуб­ликованы до сих пор.

Для начала надо определить жанр «Воспоминаний» и «Дневников»: это неотредак­тированный текст, нечто среднее между дневниковыми записями и заметками, сделанными во время учебы. Они находятся в 80-страничной розовой тетради c кожаным переплетом, закрывающейся кожаными застежками. Текст написан неразборчивым корявым почерком, с многочисленными исправлениями и зачеркиваниями, сокращениями имен и названий, с переходом на французский и немецкий языки — и потому трудночитаем. Тетрадь делится на четыре части. В первой (с. 1–23) находится конспект работ по теории и истории музыки на немецком языке. Во второй — черновик «Воспоминаний о Листе» на русском (с. 24–35 и 43–50). В третьей части, расположенной в середине тетради (с. 36–42), содержится переписанный набело другим почерком текст, озаглавленный «Из розовой тетради. Воспоминания о Листе» на русском языке; он соответствует тому, что содержится в черновике, но не доведен до конца. В четвертой (с. 50–80) — дневник Марфы (1854–1861). «Воспоминания» Сабининой не отмечены красотой слога, напротив, они часто кажутся подстрочным переводом с иностранного языка и требуют стилистической правки, поскольку, очевидно, автор плохо владеет русским. Мысли повторяются и перескакивают с одной на другую. Очевидно, что это черновой вариант мемуа­ров Марфы Степановны, не предназначенный для публикации. Это не умаляет, однако, их исторического значения. Хотя многие события будут освещены в «Записках», «Воспоминания» содержат новую информацию, изложенную на бумаге по свежим следам.

По мере развертывания текста Сабинина словно взрослеет на наших глазах. От 16 до 34 лет героиня проходит громадный путь даже по меркам нашего времени. Первые записи делает юная девочка (Марципанка, как называли ее в кругу Марии Павловны, коверкая Марф-Степанна), а последние — зрелая женщина. Эти записи дают представление о противоречиях, разрывающих личность целеустремленной девушки, колеб­лю­щейся между фанатичной преданностью Лис­ту и желанием понять своего отца (который поначалу осуждает Листа за связь с княгиней Витгенштейн и не пускает его на порог своего дома), самоотверженно выполняющей все поручения боготворимого Учителя — и с плохо скрываемой неприязнью отзы­ваю­щейся о княгине Витгенштейн. Особый интерес представляют заметки, сделанные Марфой в возрасте от двадцати до двадцати шести лет (1851–1857), когда Лист готовил в Веймаре постановки вагнеровских опер, а Сабинина фактически выступала в роли его секретаря. К известным и изученным музыковедением сюжетам эта хроника постановок и запись слов Вагнера об отношении к оперному театру добавляет пусть немногое, но существенное, полученное «из первых рук» и отмеченное «вкусом подлинности».

К концу дневника (1857–1865) записи становятся все более фрагментарными, и не всегда удается понять, пишет ли Сабинина от своего лица или лишь фиксирует слова Листа и Вагнера. Временами возникает почти фантастическое впечатление, что одержимость Листом приводит Ученицу к своеоб­разному перевоплощению в личность любимого Учителя, как это нередко случалось в истории с фанатично преданными женщинами (например, с Ксенией Блаженной). Однако, нет: Марфа, в отличие от Ксении, по ее «Воспоминаниям», предстает острой на язык и точной в суждениях, здравомыслящей и европейски образованной, деятельной — подобно евангельской Марфе, — но при этом наделенной широтой души и мистическим ви́дением. В ней можно усмотреть своеоб­разное соединение черт других героинь русской истории — Марфы-посадницы и Мар­фы-раскольницы: страсть и расчет, бунтарство и смирение, пророческий дар и преданность.

Веймар и Петербург глазами Марфы Сабининой

Тихий Веймар, располагающий к уединению, и шумный Петербург, где все живут светской, рассеянной жизнью, — такова оппозиция двух столиц в «Воспоминаниях» и «Записках» Марфы Сабининой ³¹. Петербург не нравится ей с самого первого приезда — четырехлетней девочкой она провела здесь недолгое время, постоянно болея, — и до более позднего визита, когда уже девятнадцатилетней она прибыла сюда вместе с матерью. Сабинина подробно описывает приметы города, как будто стремясь найти рациональные аргументы своему неприятию Петербурга:

Меня поразила петербургская мостовая, составленная из неровных камней; после долгой езды по ней я чувствовала себя точно колесованной. В городе находилось еще много пустырей, где паслись коровы; привыкнув к немецкой расчетливости, при которой ни один клочок земли не остается в городе незастроенным и необработанным, я находила это совсем странным [15, 121].

Отмечает она и некоторые особенности быта («семейная жизнь показалась мне очень патриархальной: всех принимают радушно и угощают, и надо есть и пить, чтобы не обидеть хозяев»); удивляют Сабинину мелочи («чаю пьют очень много, а после предшествовавшего холерного года очень распространилось употребление французских вин»), наконец она заключает:

<…> народ крепкий, сильный, богато одаренный, ловкий и ко всему способный [15, 121–122].

Огромное впечатление производят на Марфу Зимний дворец и Эрмитаж — своим величием, красотой коллекций и волшебным, почти театральным освещением. Свечи в люстрах, сое­диненные легковоспламеняющейся нитью, загорались внезапно, как только царская семья входила в залу. К числу чудес относится и сад минеральных вод И. И. Излера:

Чего там только не было! И китайская ярмарка, и лотерея аллегри, китай­ская иллюминация сада, китайская фар­форовая башня; оркестр, который помещался под пальмами; вертящаяся колонна с транспарантом, на котором были изображены все лица, принимавшие участие в музыкальных и увеселительных вечерах этого сада [15, 124].

Вывод Сабининой неожидан:

<…> мне казалось, что я попала в дом умалишенных: что-то ребяческое было во всем этом [15, 125].

Сад искусственных минеральных вод Излера становится у Сабининой метафорой суетливой и пустой жизни Петербурга. Ее завершаю­щий вердикт суров:

Петербургская жизнь начинала мне порядком надоедать, и я только и думала, как бы вернуться в Веймар, в свою семью, к своим обычным занятиям. Работать в Петербурге так, как это было возможно в таком маленьком городке, как Веймар, нельзя было и думать: жизнь здесь как-то разбросана, тратится даром и нездоро­ва. Беспорядочный образ жизни, далекие расстояния, сидения до позднего часа, вставания поздно — все было для меня странно, и я не могла к этому привыкнуть; я жаждала работы и духовной пищи [15, 125].

С удивлением Сабинина замечает, что петер­бургское общество малообразованно и поверхностно по сравнению с веймарским. Осо­бенно ее раздражает склонность к злым сплет­ням, при которых каждое движение, каждое слово становятся поводом для насмешки. Сабинина мучается в Петербурге и не хочет здесь жить:

Хотя я почти не знала России, я любила ее более всего на свете; и, не­смотря на это, я очень мучилась и была несчастна при мысли, что настанет день, когда мне придется поселиться в России и по­кориться господствующим обычаям [15, 125].

Веймар в дни правления Марии Павловны называли «германскими Афинами», но Саби­нина, верная себе, описывает жизнь этого городка объективно:

Вагнер спросил Листа: «Как можешь ты жить среди таких мелких интересов в Веймаре?» Поселение Листа в Веймаре вызвало у друзей его сомнение, долго ли он выдержит мелочные отношения маленького немецкого города, который, правда, имел за собой отжившую блестя­щую эпоху созвездия поэтов, когда были Гёте, Шиллер, Гердер, Виланд и многие другие. Но их жизнь в Веймаре была много понятнее, чем пребывание там Листа. Они были кабинетные труженики, которые в Веймаре имели возможность пополнять свои знания книгами из гроссгерцогской и Йенской библио­тек. Нравственно их поддерживали чле­ны Веймарской царствующей семьи, которые по своим выдающимся высоким качествам сердца и ума заняли надлежащее место в истории <…> Совсем уже другое было, когда в 1848 году Лист здесь поселился. Великая княгиня Мария Павловна была уже почтенных лет и поступала вполне сознательно; в ней уже не было увлечения молодости, столь необходимого для поддержания всякого нового веяния, — оно стеснялось ее годами. Сын ее, гроссгерцог Карл Александр, более увлекался произведениями художников <…>

Но Лист надеялся, что на почве, пропитанной немецкой литературой, ему удастся положить в ней начало к основательному развитию и преобразованию оперного дела при содействии драм Вагнера. Он не жалел ни денег, поддерживая ими Вагнера, который, работая, голодал, ни утомительных трудов, потраченных на борьбу для искоренения музыкальных неурядиц, и не обращая внимания на всякие дрязги и напад­ки, сыпавшиеся на него со стороны артистов. Словом, он все переносил в надежде поднять свое любимое искусство, музыку [15, 160].

Сабинина упоминает о союзниках Листа в деле постановок Вагнера — об интенданте веймарского придворного театра Фердинанде фон Цигезаре (1812–1857) и о сменившем его на этом посту в 1857 году поэте и журналисте Франце фон Дингельштедте (1814–1881). Лист верил, что ему удастся «положить основательное начало к более обширному труду, который продолжится и после его смерти. Лично для себя Лист не считал время своего пребывания в Веймаре потерянным. В городке тихой и скромной жизни он усиленно занялся композицией» [15, 161].

Несмотря на критику в «Воспоминаниях» и «Записках» Сабининой Веймар 1848–1861 годов действительно выглядит мировым художественным центром. Сюда приезжают Берлиоз, Клара Шуман, Антон Рубинштейн, Ганс фон Бюлов. Здесь звучат «Тангейзер» и «Лоэнгрин» Вагнера, «Гугеноты» Мейербера, «Эврианта» Вебера, «Рай и Пери» Шумана. Наконец, здесь созданы 12 из 13 симфонических поэм Листа, его Соната си минор, вторая редакция «Трансцендентных этюдов». Светская жизнь Петербурга, с которой Сабинина вновь сталкивается в 1857 году, производит на нее удручающее впечатление:

Я начала играть, около рояля собралась кучка любителей музыки, но остальные, находившиеся в гостиной, стали говорить так громко, чтобы музыка не помешала их разговору, что я невольно вспомнила, как совершенно иначе слушают музыку в Германии. Понемногу гул стих, и только тогда я была в состоянии слышать собственную игру. Тут я поняла, на какой степени развития стоит музыка в моем дорогом отечестве [15, 227].

Сабинина с восторгом отмечает встречу с В. Ф. Одоевским, «настоящим ученым и артистом»; гораздо меньше ей понравились Лешетицкий и Гензельт.

«Такую бездушную, ничего не говорящую, чисто механическую игру и пение я часто встречала в Петербурге и, наконец, спрашивала себя: не влияние ли это петербургского серого неба?» — говорит она о Лешетицком [15, 228].

О Гензельте пишет убийственно:

Давать уроки с утра до вечера притупляет наконец ум и чувство, и этим отнимает у учителя возможность вдунуть музыкальное чувство высшего полета в души своих учеников, которые все однородно играют — чисто, с правильной аппликатурой и в такт, но без малейшего вдохновения и без души, точно они родились без нее [15, 225].

И все же для молодой пианистки была очень важна встреча с обоими музыкантами в салоне Беккера на Невском: получив у них одобрение своей игры, она уходит окрыленная.

Сабинина восторгается Певческой капеллой, М. А. Балакиревым и А. Ф. Львовым, но отмечает, что во многих отношениях музыкальному Петербургу еще далеко до Германии.

Возвратившись в Веймар, Марфа с радостью встречается с семьей и друзьями. Предчувствуя окончание золотой эпохи герцогства, она с сожалением описывает последние постановки опер Вагнера и «поет гимн» маленькому городу, ставшему приютом для Листа и новой немецкой школы:

Из всех музыкальных очагов один только Веймар подвигался вперед и признавал достойными композиторов ранее, чем они, надломленные борьбой, отходили в вечный покой. Такому маленькому государству, как Тюрингия, не раз суждено было быть колыбелью исторических реформ и точкою исхода религиозного, словесного и художественного развития [15, 313].

Борьбу Листа за вагнеровскую реформу Сабинина ставит в один ряд с состязанием миннезингеров в Вартбурге, с переводом Библии Мартином Лютером и с правлением Карла Августа (1757–1828), окружившего себя литературными светилами.

В 1860 году Сабинина покидает Веймар и скрепя сердце переезжает в Петербург. Возвратится она только один раз — в 1863 го­ду на похороны отца. После этого ее жизнь окончательно перенесется в Россию.

Вместо эпилога

По «Воспоминаниям», «Дневникам» и «Запискам» Марфы Сабининой, а также по «Письмам к дочери» Марии Калерджи-Мухановой можно в деталях восстановить картину музыкальной жизни Веймара и частично Петер­бур­га в 1848–1874 годах. Эти источники вза­им­но дополняют друг друга: Сабинина описы­вает события 1849–1861 годов, Муха­но­ва — 1870-е годы.

Интенсивность культурной жизни Веймара неразрывно связана с деятельностью Листа — капельмейстера и дирижера придвор­ного театра; в 1849–1860 годах он ставит опе­ры Вагнера, а в 1870–1873-м сосредо­та­чива­ется на фортепианной педагогике. Назы­вая Веймар «германскими Афинами» середины XIX века, Сабинина подчеркивает высокий интеллектуальный и художественный уровень его культуры. В свою очередь, Калерджи, именуя Веймар «фортепианной Меккой», акцентирует его роль в развитии пианизма. Можно было бы добавить к этим метафорам еще одну — «Парадиз», по названию близлежащего Йенского парка.

Из этого «рая» Сабининой было суждено отправиться в земной ад — пройти Крымскую и Турецкую войны, — миновав по пути своеобразное чистилище — великосветский Петербург. «Пианополис» оттолкнул ее, воспринял как чужую, но и она не приняла его законы и обычаи, отторгла их внешнюю, показную сторону.

Ее жизнь в России была трудной, полной испытаний. Впрочем, она и не искала земного счастья: следуя традициям своей семьи и духу православной веры, Сабинина жила «для правды», жертвуя собой. Ее стезя — путь отречения: от любви, от артистической карьеры, от семьи, от самой музыки — во имя поиска высшего идеала служения.

В противоположность ее непреклонно­му жертвенному аскетизму нравственная и эстетическая правда Калерджи — в «искании счастья», которым для нее была музыка. Можно было бы сказать, что Калерджи соче­тала в себе «мраморную» внешность и изменчивую гибкость души, воплощая самую суть Петербурга — города иллюзий, призраков и мечтаний в белые ночи, города непреклонной классической и строгой красоты. Не написав о Петербурге и двух строк, она сохранила в себе его дух, изменчивый и притягательный. Потому-то, вероятно, ей и открылся с любовью и дух Веймара.

Чем больше узнаешь о двух героинях публикации — Марии Калерджи-Мухановой и Марфе Сабининой, — тем больше возникает сомнений в том, могли ли они встре­титься, а если бы и встретились, понравились бы друг другу. Но жизнь, как всегда, оказывается интереснее любых предположений.

В своих «Записках» Марфа Сабинина оставила замечательные воспоминания о Калерджи — пианистке и «прекрасной даме».

Баден-Баден
3. августа (22 июля) 1855 года
<…> ко мне приехала госпожа Столыпина, и мы вместе отправились к мадам Калерджи. <…> Войдя в комнату, я увидела перед собой высокую красивую даму в белом неглиже с бантами из зеленых лент. Она была хороша собой, и в ней поражали безукоризненный цвет лица, густые, светлые, рыжеватые волосы и ру­ки, исключительно красивые для играю­щей. Как игра ее, так и вся ее фигура была как бы из мрамора высеченная. Как ученицу Листа она приняла меня очень любезно, подробно расспрашива­ла о нем, о его житье-бытье в Веймаре и о княгине Витгенштейн. О музыке она говорила как артистка и знаток, без всякой односторонности, следя за всеми новыми направлениями и явлениями <…> Мы с ней сговорились на другой день встретиться у Столыпиной и играть друг другу. Сперва она мне играла: Прелюд (c-moll) Шопена, Чакону И. С. Баха, Вальс-каприс Листа, «Warum» и Романс Шумана, Песню без слов Мендельсона. Шопена она играла прелестно, грациозно, фантастично, очень свободно, но все кокетливо. Иногда она точно чеканила ноты; как мраморное изваяние, выходили звуки или целые композиции, например Прелюд (до минор) Шопена. Она резко оттеняла, имела восхитительное mezzo voce и едва дышащее пианиссимо. Почти все пассажи она играла легко и грациозно. Ни раньше, ни позже не слыхала я подобной законченной игры; она играла единственно в своем роде, ее игра представляла как бы маленькие картинки. Я сыграла ей Berceuse Листа, Рапсодию (Fis-dur), Балладу (его же) и Каприччио Мендельсона. Она осталась довольна моей игрой и завидовала мне, что я могу играть такие большие вещи, говоря, что не имеет ни силы, ни терпения выучить их. Г-жа Столыпина попросила меня сыграть Вальс cis-moll Шопена; когда я кончила, мадам Калерджи мне сказала: «Вы играете это прелестно, но позвольте мне теперь сыграть это как одну из последних вещей, которые я играла у Шопена». Она понимала, усвоила себе этот вальс и сыграла его до такой степени иначе, чем я, что, когда она кончила, мы взглянули друг на друга и расхохотались. Она мне сказала: «Вы не смеете изменить ни одной ноты в этом вальсе; вы его так меланхолически играете, как только можно себе представить, а я, противоположна вам, играю его как кокетка». Она играла его гораздо скорее меня. Ее игра произвела на меня глубокое впечат­ление <…> [15, 202–204].

Список источников

1. Алексеев А. Д. Русские пианисты. Очерки и материалы по истории пианизма. Вып. 2. М.—Л. : Музгиз, 1948. 314 с.
2. Aноним. Смесь // Северная пчела. 1838. № 72 (30 марта). С. 285.
3. Аноним. Смесь // Северная пчела. 1838. № 80 (12 апреля). С. 317.
4. Арнольд Ю. К. Воспоминания Юрия Арнольда. Вып. 3. М. : [б. и.], 1893. VII, 204 с.
5. Астрикова Л. Великая княгиня Мария Павловна, Герцогиня Веймарская «Прекрасный лебедь Павлова гнезда»... // Литературный портал «Изба-Читальня». URL: https://chitalnya.ru/work/2633464 (дата обращения: 11.08.2025).
6. Барятинский А. И. Воспоминания о пережитом и перечувствованном. Мария Сверчкова // Русская старина. Т. 29. Вып. 9. 1880, сентябрь. С. 188–196.
7. Булгарин Ф. В. Журнальная всякая всячина // Северная пчела. 1854. № 70 (27 марта). С. 289.
8. Вяземский П. А. Полное собрание сочинений. Том 2: 1827–1851. СПб. : Типография М. М. Стасюлевича, 1879. XVIII, 426 с.
9. Гюго В. История одного преступления / пер. А. Н. Тетерниковой и А. С. Кулишер // В. Гюго. Собрание сочинений. В 15 томах. Т. 5. М. : ГИЗ Худлит., 1954. С. 223–645.
10. Киселёв В. A. Франц Лист и его отношение к русскому искусству. М. : Музгиз, 1929. 47 с.
11. Лабазова А. С. Материалы к «Запискам» Марфы Сабининой: Музыка и время // Вестник Марийского государственного университета. Серия «Исторические науки. Юридические науки». 2018. Т. 4. № 2. С. 25–29. DOI: 10.30914/2411-3522-2018-4-2-25-29.
12. Лосева О. В. Роберт и Клара Шуман: русские пути. Дисс. … доктора искусствоведения. М. : Государственный институт искусствознания, 2012. 453 с.
13. Мильштейн Я. И. Лист. В двух томах. Т. 2. Изд. 2-е, расшир. и доп. М. : Музыка, 1971. 600 с. (Серия «Классики мировой музыкальной культуры»).
14. Рокина Г. В. Крымская история Марфы Сабининой // Запад — Восток. 2015. № 8. С. 96–110.
15. Сабинина М. С. Записки. 1831–1860 / сост., текстологич. подг., ст. О. В. Лосевой и М. П. Рахмановой; коммент. О. В. Лосевой, М. П. Рахмановой, В. Э. Фермана. М. : Кучково поле, 2019. 672 с.
16. Сабинина М. С. Из записок Марфы Степановны Сабининой // Русский архив. 1900. № 4, 5, 6, 8; 1901. № 1, 3, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11; 1902. № 2.
17. Скорбященская О. А. Адольф Гензельт (1814–1889). На пересечении западно-европейской и русской культур. СПб. : Свое издательство, 2022. 662 с.
18. Шопен Ф. Письма / коммент., сост., вступ. ст. Г. С. Кухарского. М. : Музыка, 1964. 711 с.
19. Jankowskie J. Nieromantyczni romantycy. Wroc­ław : Toporzeł, 1997. 292 s.
20. Marie von Mouchanoff–Kalergis geb. Gräfin Nessel­rode in Briefen an ihre Tochter. Ein Lebens- und Charakterbild / hrsg. von M. Lipsius. Leipzig : Brei­kopf & Härtel, 1911. 330 S.
21. Potocka A. Theodor Leschetizky. An Intimate Study of the Man and the Musician / trans. by G. S. Lincoln. New York : The Century, 1903. XX, 307 p.