Из летописи революционного пятидесятилетия

С. Савшинский

Прошлое не умирает

Буря гражданской войны забросила меня, коренного петербуржца, никогда не покидавшего родной город, в Ростов-на-Дону.

Это были годы «оптимистических трагедий». При всех своих тяготах, они стали для меня, как и для многих других, порой самоутверждения: работа в Ростовской консерватории в содружестве с замечательными коллегами, прежде всего с Михаилом Фабиановичем Гнесиным, активная общественная и артистическая деятельность...

Я чувствовал бы себя вполне удовлетворенным, если бы не тоска по Петрограду. Весной 1921 года восстановилась регулярная связь с севером, и я наладил переписку со своим учителем и другом — Леонидом Владимировичем Николаевым. Осмелился напомнить ему слова, сказанные им при расставании: «В какую бы глушь Вас ни занесла судьба, знайте, что я помню о Вас и постараюсь помочь Вам выбраться оттуда».

Ответ был обнадеживающий: у меня есть реальные шансы преподавать в консерватории.

Примерно в то же время наметилась и другая возможность расстаться с Ростовом. Среди моих учениц была очень способная девочка. Мать ее в дореволюционные времена жила в эмиграции в Париже, где общалась с семьей Луначарских. Отец годы гражданской войны провел в Москве. И вот возникла проблема «воссоединения семьи». Как это бывает, мать, уверовав, что дочери нужно именно мое руководство, всячески убеждала меня тоже переехать в Москву. Там, уверяла она, Луначарский поможет мне устроиться, а жена сможет получить место педагога и воспитателя в подмосковной детской колонии в Марфине.

Не легко было решиться бросить налаженную жизнь, расстаться с обеспеченным положением, но после мучительных колебаний жребий брошен — я покидаю Ростов. В июле проводил в Москву семью, а в августе сам простился с Ростовом.

...Прощание с друзьями напоминало простодушные сценки из юношеского «Каприччио на отъезд возлюбленного брата» Баха: ласковые увещевания не уезжать, картины предстоящих бед и лишений, наконец, общая печаль. Не хватало разве рожка почтальона и его веселой

песенки: их должны были заменить гудок паровоза и разухабистая хоровая песня, что неслась из теплушек, которые в ту пору были основным видом пассажирского сообщения. Заселяли их главным образом спекулянты-«мешочники». Не обошлось без дорожного происшествия. При посадке у меня украли тюк, в котором были самые необходимые вещи: пара костюмов, белье, обувь, документы и деньги, на которые я рассчитывал жить некоторое время...

Итак, я в Москве. Но в каком виде! Приезжаю в Марфино, разыскиваю жену и сына. Издали увидев меня, он бросился навстречу, но в двух шагах остановился: «Папочка, почему ты такой хулиган?...» И в самом деле, чтобы не выделяться среди мешочников, пришлось «закамуфлироваться»: обрядился в затасканный костюм, старую шапку, ботинки с обмотками...

Марфинская колония была своеобразным порождением гражданской войны. В ней воспитывались беспризорники, которых так много было в то время. Отцы одних погибли на фронте. Отцы других еще воевали — кто с красной, кто с белой ленточкой на папахе. Матерей многих унесли болезни и голод. А бывало и так, что сами матери старались избавиться от голодных ртов. И жались беспризорные к большим городам и теплым краям — к Дону, Кубани, Украине, а то и к далекому Ташкенту, перемещаясь из края в край, как птицы, — вслед за солнцем, на тормозных площадках товарных вагонов и под вагонами, в ящиках тормозных тележек.

Еще дотлевали углища пожарищ недавних боев, а Ленин и Дзержинский среди всех забот не прошли мимо трагедии беспризорных — организовали для них трудовые колонии, в том числе и марфинскую. Руководила ею Анна Александровна Луначарская, первая супруга Наркома.

...Меня волновало: как справляется моя жена — молодая женщина без педагогического опыта — с бандой ребят, не привыкших подчиняться авторитету старших? Оказалось, она завоевала авторитет и даже симпатии воспитанников. Больше того, обаяние женственности («Тетенька, вы артистка?» — часто спрашивали жену ребята) порождало не только послушание, но и — что свойственно детям — обожание...

Луначарские часто навещали Марфино. Они ревностно следили за жизнью колонии, вникали во все ее детали.

Не без волнения и даже робости ожидал я встречи с прославленным Наркомом. Еще в годы первой русской революции немало читал о нем. Думалось, что это суровый и уже видом своим значительный человек. Hо я ошибался.

Луначарский был типичным русским интеллигентом. Одетый в полувоенный костюм френч (в ту пору так одевались чуть ли не все ответственные советские работники, в том числе и Ленин), он, чуть с сутулинкой, все казался несколько мешковатым. Живые, близорукие глаза, прикрытые пенсне; борода клинышком и широко разросшиеся усы, под которыми порой мелькала лукаво-добродушная усмешка. В общении мил и прост. [Неразборчиво] манера внимательно слушать собеседника, словно мысля и чувствуя вместе с ним, высокий сипловатый басок, неспешная речь располагали к непринужденному разговору.

Впрочем, первый разговор был короток. Я почувствовал, что и Анатолий Васильевич, и Анна Александровна настроены ко мне добожелательно. Об этом, очевидно, позаботилась Литвин (мать моей ученицы), а также, как я узнал позднее, М. Гнесин ¹.

Мой нищенский вид был замечен Луначарским, и он деликатно задал мне косвенный вопрос:

— Как вы добирались до Москвы, [неразборчиво] путешествия по железным дорогам не так комфортабельны?

Пришлось рассказать о постигшей меня беде.

— Ну, этому горю мы поможем, — сказал он и дал записку на бланке Наркома в какую-то снабженческую организацию с уканием выдать мне костюм, белье и обувь.

(Правда, приобретенная экипировка все же не смогла полностью преобразить мой неказистый вид, которому я обязан рядом неудач). Помню, например, поход на концерт Н. Метнера, восхищавшего меня не только своими композициями, но и пианистическим искусством. Его недостатков — фактурной вязкой рыхлости формы, вялости многочисленных кульминаций, порой умозрительности [полифонии] — всего этого я тогда не замечал и с упоением погружался в зачарованный мир сказок, суровых как северные саги. После концерта не мог удержаться от соблазна зайти в битком набитую артистическую, чтобы выразить переполнявший меня восторг. Я назвал себя Николаю Карловичу, сказал, что

_________

¹ В то время он был увлечен сочинением оперы на библейский сюжет «Юность Авраама» [неразборчиво] обращался к Луначарскому по поводу выезда в Палестину для сбора фольклорного материала. Попутно замечу, что Луначарский пошел на встречу Гнесину, и поездка состоялась.

Содержание
Увеличить
Как книга
Как текст
Сетка

Из летописи революционного пятидесятилетия

С. Савшинский

Прошлое не умирает

Содержание