Актуальность темы представленной статьи несомненна. Музыкальную историографию (то есть совокупность трудов по истории музыки) обычно хронологически прослеживали и отсчитывали начиная только с известных книг Бонтемпи, Принтца, Бонне, изданных на рубеже XVII–XVIII веков ¹. Полагали, что от них получила свое дальнейшее развитие музыкально-историческая наука в современном смысле. Некоторая правота в этом была, поскольку появившийся веком ранее краткий очерк Зета Кальвица (Сета Кальвизия), хотя и опережал зачинателей собственно истории музыки как науки, всё же не мог получить общеевропейского резонанса. Ведь очерк Кальвизия был запрятан в «сборнике» из двух «Exercitationes» (да еще и «далеко внутри» второго из них) в провинциальном издании для школяров Томасшуле. Более того, помимо весьма странной для нас сегодня страсти Кальвизия к выстраиванию в одну хронологическую линию деяний Геркулеса и Орфея вперемежку с данными о реальных исторических лицах, он к тому же зависим от привычки к обильным упоминаниям древних имен и событий, с их неструктурированной густотой вневременных перечислений, принятых ранее у теоретиков вроде Тинкториса. Но в этом и его характерность как автора труда, переходного по своей сути.

Герой данной статьи — едва ли не самый своеобразный немецкий музыкант в период перехода от эпохи Реформации и Ренессанса к раннему Барокко.

Кальвизий сегодня вполне правомерно упоминается прежде всего как хронологически первый автор труда, посвященного истории музыки. Именно у него лексически недвусмысленное обращение ad historiam musices встречается впервые.

Тем более странно долгое отсутствие в научной литературе переводов текста его «Exercitatio» на живые языки, а также последовательных и толковых пояснений к его причудливым историческим и псевдоисторическим повествованиям, терминам и методам, заметным в этом труде.

Статья о вызревании ростков историзма в тексте Кальвизия, о попытке (возможно, даже и неосознанной) создания им новой науки — задача неимоверно хлопотная. Даже первичная переводческая работа усложняется множеством «капризных» свойств оригинала. На это указывает автор статьи, он же и переводчик, когда отмечает, что в латинском тексте Кальвизия наличествуют «мно­го­­уров­невое вложение грамматических кон­струк­ций, свободный порядок слов, сбиваю­щая с тол­ку пунктуация и орфография, сложность и большой объем отдельных абза­цев» (с. 63, сн. 6). Более того, автор статьи считает, что отмеченная им вольность переводимых предложений уводит от «дидактической яс­но­сти и утяжеляет текст», то есть всё в це­лом, по мнению автора, — скорее трактат, а не учеб­ное пособие для лейпцигских шко­ля­ров, каковым его, замечу, тем не менее нередко счи­тают с легкой руки Уоррена Д. Аллена ².

Но как бы ни определяли жанр кальвизиевского труда, автор рецензируемого текста находится на верном пути.

В представленной статье заметно, насколько одни свойства кальвизиевского очер­ка так и остались среди причуд его эпо­хи и насколько некоторые из других его особен­ностей действительно начинают проклады­вать путь новой европейской науке, неведомой ранее.

Автор статьи ве�