В нынешнем году исполняется 140 лет со дня рождения Антона Веберна (1883–1945), в связи с чем мне захотелось вспомнить об одном эпизоде из моей студенческой жизни. Это были далекие времена — вторая половина 60-х годов. Как известно, в те годы на дворе была «оттепель», однако в консерватории это не ощущалось. Композиторы, теперь уже признанные классики ХХ века, а тогда молодые авангардисты — Альфред Шнитке, Эдисон Денисов — не допускались до занятий композицией со студентами-композиторами (во избежание дурных влияний), а преподавали чтение партитур и инструментовку у теоретиков. Так я стала ученицей Альфреда Гарриевича Шнитке (за что всегда благодарила Бога). Занятия в классе инструментовки состояли из трех частей. Во-первых, написание партитур — то есть переложение фортепианных сочинений для оркестра. Обучение теоретиков умению создавать партитуры, которые никто никогда не исполнит и не услышит, — дело не слишком перспективное; оно невольно вызывало скептическое отношение Шнитке-композитора, который говорил: «Если действительно хотите этому научиться, идите в оркестр и все изучайте там».

Альфред Гарриевич, как и занимавшийся в параллельном классе Эдисон Васильевич Денисов, включил по собственной инициативе в курс инструментовки еще один очень важный компонент: слушание музыки в звукозаписи — прежде всего произведений современных композиторов, которых мы тогда совсем не знали. Так я впервые услышала музыку Антона Веберна.

Я постепенно входила в особый художественный мир этого композитора. Сначала Альфред Гарриевич дал мне послушать Пассакалию ор. 1 — раннее тональное сочинение. Но я не имела в то время опыта восприятия современной музыки, совсем не знала сочинений Веберна и не сразу поняла даже этот опус. Поэтому, когда Альфред Гарриевич спросил меня: «Ну как?» —