4 ноября 2019 года, спустя несколько недель после записи Сонаты для скрипки и фортепиано, Владимир Мартынов рассказал Ярославу Тимофееву о событиях полувековой давности, сопровождавших рождение этой музыки, и о своих сегодняшних ощущениях от нее.

— Когда вы начинали сочинять сонату, для вас это было скорее упражнение в серийной технике или вы сразу ставили чисто художественные цели?

— А вам кажется, что это упражнение? Нет, это ведь не первый мой опыт в додекафонии. Я был убежден, что именно так надо писать. Это такая антитрадиционалистская вещь, антишнитковская, антишостаковическая. Чис­тая музыка, чистое вебернианство, причем очень насыщенное. Я уверен, что в советской музыке ничто даже рядом не стоит по чистоте и сложности техники. Поэтому соната кажется упражнением, но на самом деле отнюдь им не является. Это предел напряжения всех моих композиторских возможностей.

— Вы тогда мыслили себя как композитора-авангардиста?

— Да, но соната — моя последняя вещь в этом направлении. После нее я понял, что такая музыка вообще уже никому не нужна. Все эти изощренности композиторские — они нужны мне, может быть, Алику Рабиновичу или еще кому-то, если показать им, чтобы они восхитились. В 1973 году мне стало понятно, что это больше не проходит. Я попал в другую среду, у меня начались эксперименты с роком, и я увидел, что все хитросплетения, которыми я гордился и которые составляют квинтэссенцию сонаты, просто не прослушиваются. Эта вещь скорее не для слуха, а для анализа. Хотя общее напряжение чувствуется. Я сейчас вижу, что вещь очень хорошая. Но мне нужно было как-то контактировать, быть музыкантом среди тех, кто может меня понять. Мне нужно было физиологическое воздействие, которого в такой технике достичь невозможно. Обращение к простоте и репетитивной технике было социальным заказом, если так можно сказать. В какой-то степени я наступил на горло собственной песне как композитор, потому что ничего более изощренного я потом не делал.

На записи Сонаты для скрипки и фортепиано

— Ваши оппоненты часто говорят, что Мартынов — не совсем композитор, поскольку он использует общепринятые шаблоны, часами повторяет простые аккорды. Получается, если иронически говорить, скрипичная соната — это последняя вещь Мартынова-композитора?

— Да, и не иронически, а серьезно. Но могу сказать, что те, кто меня критикует, даже близко не подходили к изощренности той техники, которая есть в сонате.

— Правильно ли я понял, что восприятие слушателями именно этой сонаты развернуло вас в сторону минимализма?

— Не только этой сонаты. Я просто оказался в другой музыкальной среде. До этого, в 1971 и 1972 году, моими авторитетами были Шнитке, Денисов. Я с ними советовался, показывал им что-то. А потом, когда я попал в рокерскую тусовку, выяснилось, что там это бумажные деньги, это никому не нужно.

— Вы гордились этой вещью, когда написали ее. Почему она не была издана? По идеологическим причинам?

— Тогда у меня вообще ничего не издавалось. Но, как ни странно, соната очень много игралась по всему Советскому Союзу, была одной из самых исполняемых вещей. Она легко проскальзывала в академических филармони