«Теория, мой друг, сера». Это не Гёте сказал, а Мефистофель, лицемер. Назвать другом того, кого хочешь подмять под себя? Но вот и его ошибка (либо хитрость) — за основу бытия он принимает разрозненность: или теория — или жизнь. Но разве сущее — бессмыслица? Теория и есть связное ви́дение целого как неотъемлемая сторона жизни. Теория — глаза жизни. Быть безглазыми червями — предать в себе человека. Для ви́дения нужен свет. Ум — око души. Он обретает зрячесть от света истины. Теория истинна и светозарна — тогда и жизнь успешней, и становление музыканта стремительней.

В теории не одно лишь знание — она дарит силы, восторг, упоение. Каждое положение исполнительской теории нужно тут же ощупать слухом, сердцем, исполнительскими движениями. Жажда творческого порыва — свидетельство райской природы теоретического ведения музыки. Что тут удивительного? Когда правильно входим в лес — он превращается в рай. Правильно — значит с восхищением, благоговейно, в благодарности за красоту. Тогда вмиг озаряется сердце сладостными осияньями Духа, омывающего бытие свежестью вечности в радости всеприсутствия Бога. А теория нашего «священного и божественного» (по Бетховену) искусства разве выпадает из общего закона познания и бытия?

Ссорить практику с теорией нелепо: это единая деятельность. Студентка из Южной Кореи писала мне о том, как перестроилась вся ее исполнительская жизнь после моих слов об исполнительской гармонии (простей­ший пример: только совершенно нему­зыкаль­ный интерпретатор проскочит прерван­ный оборот, не удивившись, а тогда и возмущенный слух слушателей отвратит внимание сердца от бессмысленной игры). По ее словам, она стала вслушиваться в язык гармонии, ее слышание музыки обновилось, открылись новые горизонты, ей стало интереснее искать красоту в домашних занятиях.

Теория, как рай, — из области достодолжного. В реальности не так. Бетховен говорил об Альбрехтсбергере, что тот учил его «искусству изготовления скелетов». Гении же не изготовляют скелетов. В каком-то смысле они уподобляются пророку Иезекиилю. Бог повелел ему: изреки пророчество на кости сии и скажи им: «Кости сухие! Слушайте слово Господне!» После исполнения повеления кости облеклись плотью, и дух жизни вернулся в них. Полифония Бетховена — таинство вышней жизни, если мы смотрим на нее очами Вышнего. А что мешает и студентов учить музыке как чуду — и в курсе полифонии, и в гармонии, в теории живого исполнительского метра, в преподавании формы? Без чувства формы все распадается. «Форма, что значит красота»… Слова Глинки — ключ к воспитанию исполнительского слуха.

Никогда, никогда не выстроить ничего путного из винтиков грамматик, как тому часто учат! Учить винтикам преступно. Исполнители держат в руках не винтики, а то, что Максим Исповедник назвал «малыми логосами бытия» — то есть трепетными мыслями Божиими. Живые и полные красоты, они сами рвутся к новому творческому соединению в шедеврах исполнительского искусства, ибо творческая новизна бытия пределов не имеет. Мироздание — одновременно язык и речь, язык и речь Творца для разумного творения. Таково свойство «малых логосов бытия», готовых к речениям неслыханной новизны. Доминанта — разве винтик? В руках Горовица или Плетнёва она — самая небесно-­стремительная гармония, чреватая чудесами. В статье «Доминанта как откровение и чудо» [1] я описал лишь малую часть дивных действий ее красоты.

Гениальная теория музыки обычно и исходит из уст музыкальных гениев — потому что кому же лучше знать ее истинную природу? Даже если бы от Баха сохранилась всего лишь одна теоретическая запись, продиктованная им ученику, — за одну только эту фразу, которую мы приведем чуть ниже, он должен бы почитаться гениальнейшим музыковедом. Так же и Бетховен, Чайковский, Рахманинов…

В курсе анализа я спрашиваю студентов: что есть музыка? в чем ее суть, последний смысл? ради чего люди стремятся попасть на концерты дивных исполнителей? если музыка — не сами звуки, то что стоит за ними? музыка — язык чего? И каждый раз — уже больше полувека — слышу один и тот же ответ: язык эмоций.

Вдумаемся в парадокс: более 12 лет жизни студенты отдали своей профессии, но, оказывается, их слух, их исп