Однажды в домашней беседе Валерий Гаврилин заметил: «Работая, нужно тянуться к самым большим высотам, сравнивать себя с ними». На вопрос жены «А ты сравниваешь себя с Чайковским?» — композитор ответил лаконично: «Да» [7, 495]. Это частное признание обнажает важный творческий ориентир, о котором Гаврилин не говорил открыто. Рассуждая о преемственности, он охотно ссылался на Свиридова, Шостаковича, Мусоргского, Глинку, тогда как имя Чайковского в его публичных высказываниях почти не звучало. Цель данной статьи — разрешить это противоречие, показать, что за сдержанностью скрывалась неочевидная, но прочная глубинная творческая связь, и выявить конкретные формы ее воплощения.

Влияние Чайковского на русскую музыку ХХ века — одна из важных тем современного музыкознания. Сквозными проблемами в ее изучении стали переосмысление сюжетов («Пиковая дама» у Прокофьева и А. Чайков­ского), эволюция симфонизма (у Шоста­ко­вича и его последователей), развитие ли­рико-­психологической оперы (у Прокофьева, Шо­стаковича, Щедрина, Слонимского), цитиро­вание тем классика и аллюзии на них («Поцелуй феи» Стравинского, «Катерина Измайлова» Шостаковича, «Анна Каренина» Щедрина). К тому же ряду примыкает тема музыкально-эстетических параллелей (Шостакович, Щедрин) ¹. При этом преемственность традиции Чайковского у Гаврилина до сих пор не изучена, хотя его наследие свидетельствует о постоянном обращении к музыке предшественника как к художествен­ному эта­лону — в области интонации, оркестровки и драматургии. Архивные источники выявляют три уровня этой рецепции — биографический, эстетический и музыкально-стилевой, — совместное рассмотрение которых позволяет воссоздать целостную картину этого диалога.

Чайковский в доме Гаврилиных

Почти столетняя историческая дистанция не превратила Чайковского для Гаврилина в недосягаемого классика — его образ был неотъемлемой частью повседневной жизни композитора. Это присутствие материально и зримо проявилось в обстановке его рабочего кабинета.

Илл. 1. Рабочий кабинет В. А. Гаврилина, 2004 год
Fig. 1. V. A. Gavrilin’s home office, 2004
Фото предоставлено Евгенией Шелухо

Как вспоминала Наталия Евгеньевна Гаврилина,

какая бы комната ни была у Валерия кабинетом — большая или маленькая, в городе или на даче, он сразу же начинал создавать в ней свой мир, в котором ему было хорошо, где была атмосфера, в которой хорошо думалось, игралось и сочинялось <…> Очень часто он находил портрет в какой-нибудь книге. Портрет оттуда изымался и вставлялся или в паспарту, или в металлическую рамку. Вот в таких рамках и висят над полочкой портреты: молодого Петра Ильича Чайковского (Валерию очень нравился этот портрет), дорогого ему Генриха Гейне, а посередине — Модеста Петровича Мусоргского. А над ними возвышался его любимый Франц Шуберт [7, 413].

Этот тщательно создаваемый мир включал в себя и библиотеку, которая хранила раритетные издания опер Петра Ильича, клавиры и партитуры симфоний, пластинки, книги. Среди них — трехтомник Модеста Чайковского «Жизнь Петра Чайковского», за которым Гаврилин «охотился» долгое время. По словам Наталии Евгеньевны, он «упорно ходил в одни и те же магазины <…> и в конце концов „выходил“ это издание в мага­зине на Невском, недалеко от улицы Герцена» [7, 93].

Символический оттенок приобретает и факт проживания Гаврилиных в квартире на углу улицы Пестеля и Литейного проспекта — в этом доме жила «госпожа Мерклинг, у которой в свое время бывал сам Пётр Ильич Чайковский» [7, 106].

Эстетические воззрения: диалог и полемика с Чайковским

Однако эта предметная, осязаемая реальность была лишь фоном для гла�